— В кузне она! — крикнула соседка. — Вез тебя тиун был княжий, повелел новый сбор выплатить, — затараторила она. — И смердам, и ремесленникам — всем сбор удвоили. Время, мол, тревожное, князь нуждается. А нам, выходит, последнее отдай, а сам, как хошь.

Самошка закинул плащ через ворота, побежал к кузнице.

Дверь была приотворена. Тень от нее, разрезанная солнцем на неровные ленты, падала внутрь кузни.

Самошка тихо вошел.

В печи тлели уголья. В кожаном сыновнем переднике возилась Агафья. Она старалась набить обручь на тележное колесо.

Кузнец засопел, вырвал у нее молоток.

— Не смыслишь, так не берись.

У Агафьи бессильно опустились руки.

— Вернулся, — робко, словно не веря, проговорила она.

— Виданое ли дело: баба в кузне, — ворчал Самошка.

Он откатил колесо ближе к свету и стал набивать обруч. Руки дрожали, молоток бил то по колесу, то по железу.

— Тиун княжий новый сбор повелел платить. Вот занялась, — виновато улыбнулась Агафья. И глухо, с тревогой спросила: — Один?

— Похоронил, — тихо ответил Самошка. — Всех.

Она привалилась к печи, прикусила уголок платка. Безучастно смотрела перед собой.

Самошка зло толкнул колесо, оно покатилось, кренясь, и упало у ног Агафьи.

— Чего разревелась? — взвизгнул кузнец. Хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Глаза у Агафьи были сухи. Безысходное горе застыло в них.

И Святослава не радость ждала на отчей земле. Слезы да нарекания. Мол, похвалялись четыре князя по неразумению страх навести на половцев, а навели его на Русь. Пуще прежнего поганые вокруг рыщут, нет от них спасения. Совсем обнаглели.

Кончак отважился воевать Переяславль, обступил его с немалым войском. Молодой князь переяславльский Владимир, ловкий и крепкий в ратях, вышел с малой дружиной ему навстречу. Жестокая была сеча. Храбро отбивалась дружина, пока люди не изнемогли от ран.

Увидели со стены горожане, что гибель князю грозит — выбежали из ворот с дубьем и топорами, отняли его у половцев.

Не удалось Кончаку взять Переяславль. Тогда он на Римов двинулся. Долго держался город. Страдали люди от безводья и голода, но не сходили с городской стены. И когда пошли половцы на приступ всей силой, когда весь город от мала до велика высыпал на стену, дрогнула она и обрушилась. Ворвались половцы в проход — и пошли гулять смерть и пожары по Римову.

Ни старикам, ни женам не было пощады. Только и убереглись те, кто в болота и леса податься успел.

Другой отчаянный хан Гза напастью великой прошел по Путивльской земле, неся разор и гибель.

И некому отпор дать поганым.

Послал переяславльский Владимир к другим князьям гонцов: «Половцы у меня, помогите!» Остался голос его без ответа. Только киевский Святослав да Рюрик вышли было с дружинами ко Днепру — свои земли постеречь. Но дальше не двинулись. Выступил сгоряча и смоленский князь Давид. Но с дороги войско вернул: утомились, мол, в пути, не можем боя принять. И мало ему горя — далеко смоленские земли, недоступны Кончаку.

А дядька Игоря, черниговский Ярослав, поступил еще хуже — решил на дружбу идти с ханом Кончаком. Послал к нему для сговора верного своего боярина Ольстина, того самого, что бежал с невольницей от битвы. А потом Ярослав отвечал на упреки и призывы:

— Не могу я против своего мужа идти, который к половцам послан.

Лучше бы не возвращаться Святославу из полона, лучше бы не знать горьких вестей!

Извелся он, высох, позеленел. Неужто Игорева и его вина в напасти тяжкой? Неправда! За дело всей Руси вышли они в степь, честно бились.

А что с малою силою отважились на поход — в том не они повинны. Где им было собрать большую?

Днями решил Святослав заехать к Самошке. Думал вознаградить кузнеца за спасение — конюшенным своим сделать или даже вотчину выделить.

Самошки дома не случилось: сказали, что из кузни своей не выходит, но и не мастерит ничего. Бродит тенью по ней или сидит, забившись в угол. Встретила Святослава Агафья. Сдержанно поклонилась, пригласила в горницу. Горница просторная, а посередке длинный стол от стены до стены и лавки вокруг.

Присел князь на лавку, не знает, с чего начать разговор. Огляделся, с горечью подумал: «Не тесно теперь вдвоем за таким столом».

Агафья стояла строгая, суровая, скрестив на груди руки. Святослав потупился, хотел сказать что-то, но Агафья вдруг произнесла просто и грустно, словно поняла его думы:

— Не надо, князь. Разве ж не понимаю, что с чистым сердцем пришел? Но кручиной беды не избудешь. От чужого взгляда свое горе — больше, от чужого утешения — горше.

Ушел Святослав, так ничего и не сказав. Подумал про себя: «Вотчиной хотел одарить, недоумок. За сынов перед Самошкой и княжеством не откупишься…»