По утрам Анканау прислушивалась, и, если доносились удары волн, она быстро одевалась и бежала на берег моря, стараясь быть первой.

Бывало, что море выкидывало мёртвых зверей — ритлю. Для песцов нет лучшей подкормки, чем ритлю — запах такой, что слышно далеко по тундре. Даже самый привередливый зверь будет покорён таким вниманием и не покинет охотничьего участка.

Но сколько Анканау ни бродила вдоль полосы бушующего прибоя, ей ещё ни разу не довелось найти ни одного ритльу. Всегда получалось так, что её кто-то опережал и ставил на выброшенную волнами удачу свой знак-камешек.

И всё же Анканау не теряла надежды. Ветер срывал верхушку волны, прежде чем она обламывалась, и швырял водяной пургой солёную воду. Большой пароход светился на горизонте. Иногда он давал длинный гудок, разрываемый на куски прерывистым ветром.

Ноги скользили по мокрой гальке. Торбаса давно отсырели, травяная подстилка сбилась, и через ослизлые подошвы из лахтачьей кожи острые камешки причиняли ощутимую боль. Анканау не садилась отдыхать. Она обещала себе передышку, когда доберётся до мыса Вэтлы. Чтобы заглушить грызущий голод, девушка подбирала свежие, пахнущие морской волной водоросли и грызла на ходу.

Анканау вышла в четвёртом часу утра, сейчас уже шестой, но на пути ей не попался не только какой-нибудь ритльу, а и дохлой рыбёшки на берег не выбросило.

Мыс вырос перед ней неожиданной тёмной громадой. Вода сочилась из щелей, волны нещадно били о камень со стороны моря. Под кипящим прибоем скрывалась узкая полоска гальки, по которой можно было пройти на ту сторону мыса.

Анканау отошла в сторону, чтобы брызги не доставали, и присела передохнуть.

Дороги под мысом нет, значит нужно возвращаться назад. Видно, и сегодня уж такой неудачный день. Никто не мог опередить Анканау, потому что на брёвнах, выброшенных волнами, ещё не было знаков владельцев — камешков.

Каменный мыс дрожал под ударами волн. Анканау зябко поёжилась и огляделась. Мутный рассвет вставал над разъярённым морем. Посветлели верхушки волн, как будто озарились изнутри, из морской пучины сказочным светом. Обозначились низкие, тяжёлые облака. Мыс по-прежнему оставался чёрным. И даже если бы выглянуло солнце, каменная громада не улыбнулась.

Анканау откинула назад голову, всматриваясь вверх. Взгляд невольно последовал за едва заметным карнизом, который лепился наискось. А ведь по нему можно пройти! На той стороне мыса никто не был с того дня, как начался шторм. Если не кита, то хоть тюленью тушу должно выкинуть!

Снизу в неверном свете нарождающегося пасмурного дня тропка показалась не такой узкой, как на самом деле. Приходилось плотно прижиматься к холодной мокрой скале и по возможности стараться не смотреть вниз. Но волны кидались на девушку, ветер тормошил за плечи, выбивал из-под платка волосы.

Дважды передохнув, Анканау добралась до поворота. Здесь тропка расширялась и висела уже не над бушующим морем, а над полосой гальки, переходящей в длинную косу. Девушка облегчённо вздохнула и вдруг увидела прямо перед собой две светящиеся точки, обрамлённые красными кружочками. Она слабо вскрикнула, отлепилась от скалы, ноги подогнулись… Уже падая назад, Анканау догадалась и невольно закричала:

— Это же птица!

Тело несколько раз ударилось о камни, и девушка не теряла сознания до того самого момента, как рухнула на мокрую гальку.

…Анканау очнулась от прикосновения чьих-то рук. Кто-то, ещё не видимый, бережно притрагивался к ней.

Над ней на коленях стоял Носов. С мокрой плащ-палатки ручьями стекала вода, под капюшоном блестел козырёк фуражки, а над ним горела красная звёздочка. Анканау подняла руку и, как бы удостоверяясь в том, что жива, дотронулась до звёздочки.

— Она жива! — крикнул кто-то другой, рядом.

— Да, я жива, — подтвердила Анканау слабым голосом и попыталась повернуть голову, чтобы взглянуть на говорящего. Острая боль пронзила темя, и мрак плотным брезентом навалился на неё.

Вторично она очнулась уже на пути в Кэнинымным. Пограничники устроили из плащ-палатки носилки и, ухватившись за оба конца, почти бежали вдоль прибойной черты.

— Передохнём, — предложил шагавший впереди Носов.

— Давай, — тяжело отозвался незнакомый Анканау пограничник, лицо которого она, наконец, разглядела.

Носов заметил, что девушка очнулась, наклонился над ней и спросил:

— Больно?

— Нет, — усмехнулась Анканау. — Невысоко было. Я почти спустилась… А что со мной? Кровь есть?

— Крови нет. Руки и ноги вроде целы, — ответил Носов. — Ты не беспокойся, уже огни селения видать.

Рассвело. Над головой Анканау моталось низкое, затянутое тяжёлыми, мокрыми тучами небо. Пограничники сменились, и она могла видеть лицо Носова.

Было ещё рано. В сенях громко шумел примус. Анканау услышала короткий вскрик матери и грохот упавшего чайника.