— Ну, здравствуй, Эли [130] . Как твое колено? — чуть слышным голосом шепчу я.

— Миша? — так же шепотом отвечает он. — Ты? Но как такое возможно?

— Иншалла [131] , - коротко бросаю я в ответ.

— Что там у вас, уважаемый? — слышен снаружи голос моего сторожа Сергея.

— Да ничего, — уверенным голосом отвечает Ильяс и, окинув взглядом мою покрытую засохшей кровью физиономию и потрескавшиеся губы, добавляет. — Этот гяур, сын шакала, пить просит.

— Не обращайте внимания, Ильяс-Хаджи, у мен тоже просил. Перетопчется!

— Ну, значит, перетопчется, — безразлично отвечает он, нахлобучивая мне на голову мешок, но прежде чем выбраться из кузова, молча, ободряюще тыкает меня кулаком в плечо.

Командировка 2008 года была поначалу, можно сказать, спокойной. Ну, разумеется, по сравнению с другими командировками на Северный Кавказ. Занесло нас тогда на самый юг Чечни, практически на границу Грузии, до которой было всего двенадцать километров, в селение Шарой. Два десятка домиков, райотдел местной милиции да руины тейповой башни, обозначенные только на армейских крупномасштабных картах, на которых даже отдельно стоящие сараи и крупные камни обозначают. Одним словом — глухомань. И задачи соответственные: никаких тебе адресных проверок, никаких штурмовых операций. А вместо них — два блок-поста на горных дорогах, мимо которых если две-три машины в сутки проедет — уже событие, временная комендатура в соседнем поселочке Химой, что размерами был еще меньше Шароя. И собственно наша база, которую надо было охранять, и в периметре которой всегда нужно было что-то троить, копать и таскать. Тоска! На блок-посты с базы народ просто сбегал: там хоть какое-то разнообразие и не нужно с утра до вечера изображать бойца стройбата. Службу несли совместно с местными милиционерами. Поначалу, конечно, относились к ним настороженно. Что за люди — непонятно, внешность вполне бандитская: одеты кто во что, все бородатые… Словом, зеленую повязку-шахидку на голову — и вылитые боевики. Но, довольно скоро отношения наладились. Как ни крути, блок-пост в горах — это приземистый каменный сарай, да шлагбаум. И неделя времени, которое придется провести бок обок. В такой обстановке вариантов только два: или подружиться, или ночью друг другу глотки перерезать. И нам, и чеченским милиционерам первый вариант показался более подходящим.

Как-то так вышло, что ближе всех я сошелся с Ильясом Байсаровым. Молодой, почти на восемь лет моложе меня, и очень неглупый парень, отличный рассказчик и балагур, он уже успел повоевать в отряде своего знаменитого родственника Мовлади [132] , где получил весьма серьезный боевой опыт и оставленный осколком гранаты шрам зигзагом во всю щеку. После того, как Мовлади был убит, а «Горец» расформирован, Ильяс вернулся в родное село Дай и устроился на службу в Шаройский райотдел милиции. А еще этот парень был очень религиозен. Причем не на показ, а искренне: пять раз в день совершал намаз, читал Коран. Собственно, с этого наше общение и началось. Однажды, когда мы вместе стояли на посту, я спросил его, какого ему, мусульманину, воевать со своими братьями по вере. Тот, как мне кажется, сначала просто хотел меня послать куда подальше, но потом понял, что я и не думаю его подкалывать, что мне действительно интересно. Тогда он объяснил, что боевики-ваххабиты — вообще не мусульмане.

— Понимаешь, Миша, — говорил он мне. — Ваххабизм — это не часть Ислама, это тоталитарная секта из него выросшая, уродливый и болезнетворный нарост на его теле. Но появился он очень давно и у него, к сожалению, много последователей. У вас же тоже много разных сект?

— Ну, да, — соглашался я. — Всякие «Белые братства», «Свидетели Иеговы», Мун этот корейский… Хватает мракобесов.

— Вот. Только вы к ним слишком терпимо относитесь. А у нас все жестко: тот, кто искажает смысл написанного в Коране, тот глумится над словами Пророка. А это оскорбление для всех истинно верующих. И тот, кто это делает — для нас худший из врагов. Еще когда ваххабиты только появились, о них говорили: «Лучше убить одного ваххабита, чем десять неверных», а ведь с христианами тогда тоже не очень ладили… Понимаешь? Так что для меня они — враги, да и я для них — тоже. Например по их правилам тебя, кафира [133] , если ты попадешь в плен, нельзя убивать, если ты скажешь, что хочешь стать одним из них. Тебе сохранят жизнь и отведут к имаму, который будет тебя учить. Если ты солгал — тебя убьют, если нет, то ты станешь одним из них. А вот я для ваххабитов — мунафик [134] , изменник веры, и убивать таких как я ваххабиты должны безо всякой пощады.

Вот так, можно сказать из-за одного заданного вопроса, и начались наши долгие с ним разговоры. Мне действительно было интересно слушать об Исламе, обычаях чеченцев, об их традициях и истории, да и в разговорном чеченском потренироваться тоже было не лишним. А Эли был отличным рассказчиком и терпеливым учителем. Четыре месяца — срок не большой, но при желании за это время можно выучить и запомнить очень много. А у меня это желание было. Однажды я спросил у Ильяса:

— Эли, слушай, а тебе, как мусульманину, не возбраняется мне, христианину все это рассказывать?

— Нет, Миша, наоборот, это Джихад.

— В каком смысле? — не понял я…

— Понимаешь, у слова Джихад, на самом деле, очень много значений. И то, к которому так привыкли вы, «война против неверных», одно из последних. А вообще это слово означает — дело, угодное Аллаху. Посадить дерево — Джихад, помочь находящемуся в беде — Джихад, рассказать иноверцу о своей религии — Джихад. А вдруг ему понравится, и он сам примет Ислам? И получается, что к этому весьма угодному Аллаху делу подтолкнул его именно твой рассказ.

— Нет, Эли, не обижайся, но я вряд ли перейду в твою религию.

В ответ он только внимательно посмотрел на меня и ответил одним единственным словом:

— Иншалла…

А через месяц на нас напали. Вообще, если честно, наш блок-пост «Кирийский мост» был той еще задницей! Узенький мостик через бурный Шаро-Аргун, по которому нормально могли проехать только легковушки, «Урал» мог протиснуться с трудом и только при наличии за баранкой опытного водителя, а БТР, колея которого на семьдесят сантиметров шире, чем у «Урала» не входил в принципе, располагался в узком и глубоком ущелье. Оно было больше всего похоже на коридор: метров шестьдесят-семьдеся ширинойт, не больше, с обрывистыми каменными склонами, на которые можно было забраться только с альпинистским снаряжением и которые уходили вверх метров на двести пятьдесят — триста. А посреди всей этой «красоты» четыре сосновых сруба, обложенных диким камнем. Три маленьких, примерно два на два метра — огневые точки, и один побольше, примерно три на восемь — жилое помещение. И «стратегически важный» мост. И шлагбаум. Вот и вся диспозиция, больше похожая на тир, в котором «почетная» роль мишеней отводилась нам. А еще там была просто омерзительная связь. То есть, радиостанция в жилом помещении еще более-менее работала, а вот мобильные телефоны стабильно показывали отсутствие сети и «оживали» в одном единственном месте — точно в средине моста.

Одним словом, когда туманным и пасмурным вечером второго июля начался обстрел, Ильяс пытался дозвониться до своей девушки. Стоящий на открытом месте, да еще и подсвеченный своим мобильным, он был почти идеальной ростовой мишенью, и был бы снайпер у боевиков чуть толковее, это стоило бы Эли жизни. Хотя, и то, что получилось, ничего хорошего ему не обещало: пуля попало точно в левое колено, и теперь он лежал, скрючившись от боли, а вокруг, словно капли по воде во время ливня, били пули. Думать было просто некогда. Заорав: «Прикрывайте!», я бросился из под навеса жилого домика к мосту. Наши, и русские и чеченцы, открыли ураганный огонь по вершинам скальных стен. Из такого положения, снизу вверх, да еще и не видя толком противника, попасть в кого-то — почти нереально. Но можно попытаться надавить врагу на психику, чтобы он, услышав визжащие над ухом пули, перестал стрелять и спрятался за укрытием. А большего я и не нужно было. Согнувшись в три погибели я на бегу ухватил Ильяса за эвакуационную стропу на спине «разгрузки» и, волоча его за собой, сиганул с моста, благо до воды было меньше двух метров. Вот там, в ледяной воде Шаро-Аргуна мы и просидели почти полчаса, пока не закончился бой, и не примчались на выручку две «Нивы» из местного райотдела и БТР и бронированный «Урал» с нашей базы в Шарое.