Следующие полчаса я говорю, склоняясь над картой и водя по ней пальцем. Комендант внимательно слушает, периодически задавая вопросы или уточняя маршрут моей „прогулки“, состояние дороги и мостов, степень сохранности домов в населенных пунктах. Похоже, в тех краях не только патрули, но и разведчики не часто бывают. Так я ему и говорю. В ответ Костылев только руками разводит.

— В Ца-Ведено, Миша, серьезный опорный пункт Непримиримых стоит. Я вообще удивляюсь, как ты оттуда живой выбрался.

— Просто я оказался лучше, чем они — улыбаюсь я. — Ну и парни Умарова на КПП выручили здорово.

— Слушай, вы там в своем Сергиевом Посаде все такие боевые были? Не успел из „больнички“ выползти, и тут же давай нохчам глотки рвать.

— Не, я самый дохлый и трусливый был, — отшучиваюсь я.

— Даже так? Ну, тогда, „дохлый и трусливый“, думаю, тебе будет приятно узнать, что по данным радиоперехвата, в Беное, на мине-ловушке, подорвался помощник амира [67] Ведено Арби Джамалханов с двумя телохранителями.

— Угу, теща „пятачком“ подавилась — мелочь, а приятно! — хмыкаю я.

— Мелочь, не мелочь, а гнида была редкостная. Крови нам попил немало. Так что, от лица командования ОГВ объявляю тебе устную благодарность.

— Спасибо, но лучше деньгами.

— Ну, ты наглец! — хохочет Костылев. — Вообще-то, правила простые — предъявил „волчью голову“, получил деньги. Без „головы“, извини, никак. Мало ли что там боевики по радио орут, может „деза“…

— Кстати, Игорь, давно хотел спросить. Ну ладно, наши: устав, форма одежды там, то-се, но „бородатые“-то на кой черт эти шевроны таскают?

— Миш, а почему они в твое время так любили на черных, наглухо тонированных „Приорах“ без номеров ездить? Потому что можно было не всем, а только тем, кому положено. А поэтому — престижно. Так и здесь. Ходит джигит с такой нашивкой и гордится, я, мол, не какой-то там чабан, бараньим дерьмом провонявший, я отважный воин Непримиримых Тейпов.

— Ясно, как в старом анекдоте: если у чеченца отобрать все его понты, останутся только кепка и ботинки.

— Во-во, — согласно кивает Костылев, — понты и есть.

— А кроме „бошек“ какие-нибудь доказательства принимаются?

— Какие, например? — в серых глазах Коменданта загорается искорка интереса.

— Фото или видеозапись, — отвечаю. — А то ведь не всегда есть время или возможность кусок рукава отрезать. На камеру снять проще.

— Слушай, даже не знаю, — Игорь явно озадачен. — Игрушек, вроде твоей „цифры“ у нас и не осталось почти. Привозят кое-какую электронику караванами из Ташкента, периодически. Они там на своих „Дэу“ [68] по-прежнему собирают кое-что. Но очень мало и очень дорого. Давай так, я с Ханкалой свяжусь, вопрос уточню, а ответ через Кузьму или Убивца передам, чтоб тебе сто раз ко мне не бегать.

— Договорились. Что-то я у тебя еще узнать хотел, — я на несколько секунд замолкаю, вспоминая. — А, вот, не хочу у наемников спрашивать, чтоб идиотом в их глазах не выглядеть. Что там за заморочки с радиостанциями и позывными?

— Слушай, а ведь и верно, забыли мы тебе об этом рассказать, — разводит руками Игорь, — извини. Значит, смотри. Портативные станции теперь — штука довольно редкая. Они ведь и не шибко долговечные, и хрупкие к тому же. Те же узбеки их производят, но пока они караваном до нас доезжают, стоить начинают, как будто из золота сделаны. И большую их часть скупает правительство для армии и Службы Безопасности. В свободную продажу совсем единицы поступают, и стоят при этом уже совсем несусветных денег. У Вольных Стрелков, пока ты не добыл в бою или не купил себе радиостанцию, считаешься „молодым“. Ну, вроде как, стажером. Денег тебе меньше платят, на самые выгодные контракты не берут и всякое такое. Если станцию добыл, получаешь от более опытных и бывалых наемников позывной. Все, после этого ты полноправный член команды. Со всеми вытекающими. В отдельных случаях, за героизм в бою, например, или какие другие серьезные заслуги, станцией тебя могут наградить, как орденом. И позывной разрешают самому придумать.

— Вот оно значит как. Понял, спасибо. Так, я чего еще спросить хотел…

Договорить мне не дали. За спиной негромко хлопнула дверь кабинета, и мелодичный девичий голос прямо-таки пропел:

— Пап, я к тебе по делу…

Оборачиваюсь, и… Сердце громко бухает на прощание, останавливается и проваливается куда-то глубоко-глубоко. Во рту становится сухо, а колени слабнут, будто от резкого прилива адреналина, хорошо, на стуле сижу, а то мог бы и под ноги ей свалиться. Штабелем, как и положено всем безнадежно влюбленным. Пытаюсь взять себя в руки: ну, что ты, в самом деле, как пацан, зашла девчонка, ну — симпатичная девчонка… очень… Безуспешно, врать самому себе бессмысленно, на пороге не просто красивая девушка, там Мечта с большой буквы „М“. Даже с двух больших „М“, потому что это — Моя Мечта.

Девушка понимает, что она не совсем вовремя и, кажется, помешала разговору.

— Ой, я, наверное, попозже зайду.

— Нет, нормально все, — отвечает ей Костылев, — Проходи, знакомься. Это — Михаил Тюкалов — самый страшный человек на всем Терском Фронте. Миша — это моя дочь, Анастасия.

Собрав всю волю в кулак, нахожу в себе силы, как ни в чем не бывало подняться со стула ей на встречу и легонько пожать протянутую руку.

— Настя, рада знакомству.

— Михаил, взаимно.