— Привет, — улыбается она, остановившись в паре шагов от моего стола.

— Здравствуй, красавица.

— А я вот решила сама в гости зайти, если ты до нас все никак не доберешься. Не против?

— С чего бы? Главное, чтоб батя твой не против был.

— Я, между прочим, уже взрослая, сама решаю — куда ходить! — обиженно дергает она загорелым плечиком, легко поняв мой несложный намек. — Но папа в курсе и не возражает.

— Вот и славно! — широко улыбаюсь я и извиняющееся развожу руками, дескать, не сердись, не подумавши ляпнул.

— Слушай, а что ты такой невежливый? Предложил бы девушке присесть.

— Черт! И, правда, где мои манеры?! — хлопаю я себя ладонью по лбу, и, положив гитару на стол, встаю и расшаркиваюсь, будто мушкетер времен Луи какого-то там, жалко шляпы с пером нету. — Не изволите ли присесть сударыня? Почту за честь!

— Изволю, — кокетливо отвечает „сударыня“ и опускается на отодвинутый мною стул. — Слушай, я, когда узнала, что ты тут вечерами на гитаре играешь, даже не поверила сначала. Ты ведь солдат.

— И что? Знаешь, Ксюша, одно другому совсем не мешает. Среди воинов романтиков куда больше, чем среди торговцев. Только они это скрывают…

— Серьезно? Вот уж не подумала бы. Скажи, скрытный романтик, а сможешь сыграть и спеть что-нибудь для меня?

— И о чем же тебе спеть, красавица?

— О любви, — тихо с придыханием отвечает она, и бросает на меня ТАКОЙ взгляд…

Ай да девочка! Браво! Слушайте, вот интересно, их всем этим штучкам что, втихаря от нас в школе учат, пока мы на уроках труда табуретки сколачиваем? Будь я чуть моложе, и менее опытен, уже потек бы, как мороженое на жарком солнышке, позабыв, что совсем недавно считал ее ребенком. А может дело совсем не во мне? Может, это не я такой матерый и сообразительный, а просто она еще слишком молодая, коготочки толком не отточившая? Пока еще не кошка, а котенок. Но, похоже, пройдет два-три года, и бате твоему придется у Сергеича ЗУшку покупать, от кавалеров твоих отбиваться. Однако, уж прости малыш, но ты опоздала, в моем сердце уже живет прекрасная девушка. У нее русые волосы и голубые глаза. И зовут ее Настя.

— О любви, значит? Хорошо.

Группа „Оргия Праведников“ и раньше-то была не очень известна, а сейчас и подавно… Но песни у ребят были великолепные. И я беру первые аккорды „Танца Казановы“.

Зал трактира вновь затихает. Здесь за последние дни уже привыкли к моему репертуару, и спокойно ели и тихонько разговаривали, когда я пел. Но эта песня была слишком необычной, непохожей на то, что я исполнял раньше. Завораживающие слова и музыка заставляли людей на время забыть обо всем.

Звук струн затихает под потолком.

— Как красиво, — шепчет Оксана. — Красиво, но жутко. И не совсем про любовь, по-моему…

— Так и было задумано, красавица, так и было задумано. И, ты ошибаешься Оксана, про любовь. Про то, что любовь — очень разная. И что иногда лучше держаться от нее подальше.

— А еще что-нибудь?

— Извини, на сегодня, пожалуй, все. Мне завтра вставать рано. Да и вам, девочки, уже по домам пора, — я демонстративно гляжу на циферблат „Командирских“. — Еще чуть-чуть, и родители волноваться начнут.

— Миша, а можно я… мы еще придем?

— Да ради бога, ты ж уже взрослая, ходишь куда хочешь, — с легкой ехидцей улыбаюсь я. — А главное — батя в курсе и не возражает.

— Ну, тогда до свидания.

— Пока, красавица.

На следующий день, после пробежки и завтрака я решаю проверить Толика на уровень стрелковой подготовки. Снова договариваюсь с Карташовым, получаю разрешение попользоваться их стрельбищем и, перед обедом гоню туда напарника. Как и положено в спец. подразделениях — бегом. И „по полной боевой“, не пощадив под это дело собственного бронежилета и шлема. До стрельбища Толя, уже относительно неплохо пробегающий „пятерку“ налегке, добирается в таком виде — краше в гроб кладут. А чего вы хотели? Бронежилет, „Алтын“, автомат, десять снаряженных магазинов… „На круг“ — двадцать восемь кило выходит. Едва он подбегает к огневым рубежам, как я, не дав ему даже перевести дыхание, командую:

— На рубеж открытия огня — к бою!

На подгибающихся ногах Толик добежал до линии из кирпичей, „притопленных“ в землю и рухнул на траву, как подрубленный.

— Одиночными — огонь!

АКМС загрохотал частой дробью, в воздухе завоняло сгоревшим порохом, а латунные гильзы яркими искрами запрыгали по траве.

— Все! — доложился Толя, отсоединяя пустой магазин.

— Курсант, „Все!“ кричит маме дите с горшка. А ты — стрельбу закончил.

— Стрельбу закончил! — быстро поправляется тот.

— Ну, пошли, глянем, чего ты там настрелял.

Хм, а весьма неплохо! Учитывая состояние, в котором велась стрельба: дыхание как у загнанной лошади и трясущиеся руки, результат вполне впечатляющий. За пределы загодя повешенной мною грудной мишени ни одна пуля из тридцати не ушла. Разброс, конечно, был, да и кучность так себе, но большая часть отверстий — в пределах „семерки“. Примерно десяток — „шестерки“, но в голову.

— Молоток, Толян, очень неплохо! Двадцать минут на отдых — и домой. На сегодня больше занятий не будет. У тебя заслуженный выходной.