Он падал как-то странно, но я смотрела лишь на тело убитого преследователя на той стороне улицы. Он рухнул лицом в грязный снег, шея была страшно вывернута, из нее торчала стрела. Потом я догадалась, что снег не грязный, а красный, а из шеи все еще бьют фонтанчики крови.

Ты потащил меня в сторону, к лошадям, а следующее, что я помню, — мы помчались по улицам Нюрнберга. Вы с Брандейсом скакали по обе стороны от меня, направляя мою лошадь куда нужно. От усталости и страха толку от меня почти не было.

Я смотрела, как лошадь фыркает на бегу, изрыгает пар, и все думала о человеке на улице, который больше не сможет дышать. Меня пугало, как он умер, как ты убил его — не раздумывая, не сомневаясь. Я видела твое лицо, когда ты выпустил стрелу, и даже не сообразила, что целился ты в человека.

Ты стиснул зубы, прищурился и недрогнувшими пальцами направил стрелу. Коротко вздохнул, прежде чем спустить тетиву, но лишь для того, чтоб не дрожали руки — не душа.

Все произошло… как? За секунду? Меньше? Неужели человека можно убить так быстро?

Мы вырвались из города; лошадь под Брандейсом взбрыкнула, и всадник грузно съехал на бок. Животное издало жалобное ржание и отпрыгнуло в сторону, как будто не понимая, что делать без седока. Везде кровь — на снегу, на боку лошади, на ноге Брандейса. Штанина была разорвана, на бедре зияла огромная черная рана, как будто демонические губы сложились в страшную улыбку и плевались кровью. Брандейс побледнел, губы его дрожали.

— Кто-то швырнул топор… Попали, когда я выпрыгнул в окно. Простите…

Я положила ладонь ему на лоб — такой холодный, влажный от пота. Не знаю, как Брандейс умудрился столько времени выдержать в седле. Ты промыл рану пригоршней снега, снег дымился в розоватой лужице. Ты спросил кусок ткани, и я достала из седельной сумки первое, что попалось под руку, — монашеское одеяние. Надо было поискать, наверное, что-то другое, но я была в шоке, а роба лежала сверху. Ты нарвал импровизированных бинтов и стал накладывать повязку.

Потом пустил коня Брандейса в противоположную сторону, в надежде обмануть охотников, и потащил самого Брандейса из снега. Напомнил мне, что преследователи по-прежнему сзади, но теперь еще и в ярости; взвалил Брандейса на свою лошадь, а сам сел впереди, перекинул его руки так, чтобы он обхватил тебя вокруг живота, и связал перед собой.

— Мы недалеко от Энгельталя. Даже наемники уважают дом Господа.

Внутри у меня все сжалось — из всех мест на земле меньше всего мне хотелось бы оказаться в Энгельтале. Но, понимая, насколько отчаянная сложилась ситуация, я проглотила возражения. Брандейсу требовалась срочная помощь, и мы помчались к монастырю.

Он висел позади тебя словно гигантское пугало, которое везут на поле. Лошадь спотыкалась от напряжения и быстрее двигаться не могла, но ты подгонял изо всех сил. Забыв про объездные маршруты, мы мчались напрямик: скрываться больше не было смысла. Нельзя было останавливаться, даже чтобы поправить повязку. От напряжения я едва дышала. По пути, не в силах сдерживаться, я спросила:

— Как же ты его застрелил? Прямо в горло!

— Я целился в живот. — И так холодно, отстранение это прозвучало, что стало понятно: разговор окончен.

Я стала узнавать окрестности и показала самый удобный путь к монастырю. У ворот Энгельталя я неловко спешилась и постучала в дверь. Лучше мне самой просить убежища; вдобавок отвязывать от тебя Брандейса было бы слишком долго.

Ворота отворила сестра Констанция, и на ее лице тут же появилось озадаченное выражение.

— Сестра Марианн?

Я объяснила, что с нами случилось, а она то и дело оглядывалась на тебя, припоминая, что ты — тот самый обожженный наемник, за которым она помогала ухаживать много лет назад. Снова обретя дар речи, сестра Констанция пробормотала:

— В обычной ситуации… в обычной ситуации я бы вас впустила… но сейчас…

Она как-то смущенно скосила глаза вниз, на мой выпирающий живот.

Я не могла понять, отчего она колеблется. Какие бы сплетни ни ходили после моего исчезновения, сейчас мы нуждались в защите, иначе Брандейс умрет, Я показала на него рукой, для убедительности. Сестра Констанция изменилась в лице, заметив, что кровавые тряпки на его ногах — не что иное, как останки моего одеяния.

— Если ты не можешь нас впустить, — взмолилась я, — позови матушку Кристину! Она не допустит, чтобы этот человек умер.

— Настоятельница сейчас в Нюрнберге и вернется не скоро. Пока ее нет, управляет сестра Аглетрудис. Позову ее… — Однако, прежде чем уйти, сестра Констанция добавила еще кое-что: — Она так и не простила тебя за святотатство в скриптории…

Я понятия не имела, о чем говорит сестра Констанция; впрочем, не сомневалась, что все пойму, как только явится Аглетрудис. «Святотатство в скриптории…»