Заметив мое отвращение, Франческо проговорил:

— Все они здесь не случайно. Ад — это личный выбор каждого, потому что спасение доступно всем, кто его ищет. Проклятые сами выбрали свою судьбу — тем, что специально ожесточали свои сердца.

Я не мог согласиться:

— Никто не выберет проклятие!

Франческо покачал головой:

— Но ведь избежать его так легко…

Смутно знакомая пара теперь была так близко, что я точно узнал в них (настолько точно, насколько возможно, учитывая тление) Деби и Дуэйна Майкла Грейс. Они умоляли меня о помощи, тянули ко мне руки с переломанными пальцами, но орды грешников без устали отпихивали их прочь. Может, Деби удалось бы ухватиться за лодку, если бы Дуэйн не цеплялся за жену из страха утонуть в одиночку. Она отвечала тем же; оба пытались опереться друг на друга, оттолкнуться от скученных тел. Они боролись меж собой и оттого лишь вместе ушли под воду.

Вскоре Харон высадил нас на противоположном берегу и направил лодку назад, в смрадную кутерьму.

— Кажется, я справился неплохо, — пробормотал я, не сумев изобразить улыбку. — Ведь Данте после встречи с Хароном хлопнулся в обморок?

От Ахерона берег уходил в гору, и Франческо двинулся первым.

Поначалу подъем был плавный, но вскоре сделался почти вертикальным. Нам пришлось цепляться за что только можно, просовывать пальцы в щели. Пальцев у меня недоставало, и взбираться было сложно. Я был вынужден без конца перекладывать горящую стрелу из одной руки в другую. Чем выше мы поднимались, тем сильнее били порывы влажного ветра.

Франческо посоветовал мне вложить стрелу в ножны Сигурда. Мне это показалось не очень хорошей идеей; вряд ли мои звериные шкуры защитят от огня… Все же я послушался совета. По бедру щекоткой затанцевали язычки пламени, но одежда почему-то не загорелась.

Человеческие тени носились в вихрях бури вокруг нас, бились точно рыбы на крючке. Я знал, кто это: души прелюбодеев, терзаемых страстями на земле, и присужденных к тому же в Аду. Надо полагать, моя собственная карьера в порнографии и мне не сулит ничего хорошего. Я спросил у Франческо, здесь ли закончу однажды свои дни.

— Ты не знал страстей, — прокричал Франческо, — пока не встретил ее!

Имя называть ни к чему — мы оба понимали, о ком он.

Я пытался не слушать завываний ветра и людей, и, наконец, худшее осталось позади. Когда уже можно было не цепляться за скалу, пальцы мои так и застыли в скрюченном виде, словно клешня перепуганного краба.

В горах показалась тропинка, и мы сошли в более жаркое место. Я сложил руки над огоньком стрелы и, едва пальцы наконец-то стали двигаться, принялся снимать верхний слой шкур викингов. Вспомнив советы Сигурда, выбрасывать я их не стал.

Сворачивая шкуры, чтобы удобней было нести, я заметил, что ампутированные пальцы сделались чуть длиннее, а под мышками растут редкие волосы — там, где были выжжены все фолликулы. Я коснулся черепа — на нем тоже появилась щетина. Шрамы как будто слегка рассосались, побледнели… Миллион раз я ощупывал свое тело — как слепой, заучивающий текст, напечатанный шрифтом Брайля, — однако на этот раз сюжет изменился.

Представьте себе, если сможете, что испытывает человек с ожогами, когда тело его начинает регенерировать! Или человек, у которого вдруг начинают расти волосы, хотя он приговорил себя к пожизненной, ссохшейся намертво лысине! Я с восторгом сообщил Франческо о своих открытиях.

— Вспомни, где ты, — предостерег он. — И вспомни, кто ты.

Мы подошли к опушке леса. Здесь из горячего песка росли кричащие деревья. Все плыло в глазах от струящегося жара; казалось, даже ветви у деревьев шевелятся.

Птицы носились вокруг и бросались клювами на ветви.

— Лес самоубийц, — объяснил Франческо.

Я вскоре понял, что деревья здесь не вполне деревья: вместо ветвей на них — человеческие конечности, отчаянно дергающиеся, истекающие кровью как соком. Из отверстий, выклеванных птицами, неслись истерзанные человечьи голоса; да я теперь уже заметил, что птицы здесь вовсе не птицы, а гарпии, похожие на стервятниц, с бледными женскими лицами и когтями, острыми как бритва. Всякий раз, когда они оказывались рядом с нами, нас поражала страшная вонь.

— Голоса звучат из деревьев, — объяснил Франческо, — только вместе с кровью, только после того как гарпии вырвали плоть. Самоубийцы могут что-то выразить лишь через саморазрушение.

— Quod me nutrit, me destruit, [13] — вполголоса пробормотал я, но Франческо не расслышал.

Я вспомнил, что он сам специально заразился чумой от жены, а уж потом заставил брата пронзить его стрелой.

— Для тебя Ад — вот такой?

— Я выбрал смерть за пару часов до неизбежной кончины, и решение то было принято от любви, не от страха. Существенная разница, о которой следует помнить. — Он помолчал и добавил: — Хотя моя жизнь после смерти не такая, я здесь твой проводник не без причины.

Я ждал продолжения, но Франческо только заметил, что нам еще далеко идти.

Я был теперь обнажен до пояса. Кожа явно восстанавливалась. Мы все шли через лес, потом послышался пульсирующий звук, как будто гул из улья. По мере приближения стало понятно, что за лесом — водопад. Ветер рвал и ерошил наши волосы (причем мои по-прежнему росли).

Этот водопад не падал ни с какой скалы; он просто опускался прямо с неба и врезался в пустыню, простиравшуюся перед нами. Франческо предложил мне кинуть ножны Сигурда в водопад — якобы подходящий дар.