— Было бы разумнее, миссис Лейн, если бы вы приберегли свою благосклонность для людей своего класса и для своего цвета кожи!

Какую-то долю секунды Орисса не могла понять, что он имел в виду, потом вспышка негодования обожгла ее щеки, и она не сдержалась.

— Как вы смеете разговаривать со мной подобным образом! — проговорила она тихим, дрожащим от ярости голосом. — Как у вас язык повернулся предлагать мне подобную мерзость и делать столь низменные выводы! И вообще мои дела вас не касаются.

Ей пришлось перевести дыхание, и лишь после этого она смогла продолжить:

— Я наслышана о вас, майор Мередит. Я знаю, вы охотно вмешиваетесь в чужие дела, стараясь испортить жизнь другим.

Ее манера речи явно удивила его, но теперь ей было все равно.

— А раскопав нечто предосудительное, — продолжала она язвительным тоном, но с еще большей яростью, так как старалась не повышать голоса, — вы третируете несчастного, превращая его жизнь в ад, пока, как бедный Джералд Дюар, он не застрелится!

— Что такое? Откуда вы это знаете? — удивленно воскликнул майор Мередит.

— Не важно, но я презираю и ненавижу вас! — выкрикнула Орисса. — После того, как вы оскорбили меня в ту ночь, я старалась держаться от вас подальше, но вы, кажется, преследуете меня. Оставьте меня в покое, майор Мередит! Единственное, чего я прошу: оставьте меня в покое!

Она резко повернулась и решительно пошла прочь, пошла, а не ударилась в отчаянное бегство, как в прошлую их встречу на палубе. Сейчас она шагала, высоко подняв голову.

Однако она не могла унять дрожь гнева и возмущения, поэтому, открыв дверь, ведущую в коридор, она поспешила в свою каюту, как в единственное надежное убежище.

Оказавшись у себя, она подошла к туалетному столику. Неподдельная ярость клокотала в ней, вырываясь бурным дыханием и пылая на щеках ярким румянцем.

Хрустальное стекло отражало белизну ее шеи и рук на фоне пурпура вечернего платья.

Тут она вспомнила, что именно это красное платье было на ней, когда она впервые столкнулась с майором Мередитом, пробираясь ночной порой по лестнице в комнаты Чарльза.

Уж не приносит ли это платье несчастья? Или, возможно, его цвет навлекает беду.

Потом она твердо заверила себя, что единственное несчастье — это встреча с майором Мередитом.

Как он смеет думать о ней столь низко? Как он смеет?

В то же время здравый смысл подсказывал ей, что нельзя ожидать, чтобы в сложившейся ситуации он думал иначе.

Как нарочно, он всегда заставал ее при компрометирующих обстоятельствах: одного воспоминания о том, как она спускалась по лестнице холостяцкого пансиона в шесть утра, уже достаточно, чтобы он не сомневался, почему мистер Махла касался ее руки при романтическом звездном свете.

Хладнокровно обдумав все, она поняла, что, приближаясь к ним по палубе, когда на фоне неба вырисовывались лишь их силуэты, нельзя было усомниться в том, что индиец на самом деле держал ее за руку.

— Но как он может так думать обо мне? — спросила Орисса у своего отражения и вынуждена была абсолютно честно признаться себе, что ничего иного он и не мог подумать.

— Ну и пусть! Это уже ничего не значит. Еще несколько дней, и я его больше никогда не увижу, — уверяла она себя.

И тут ей на память пришли слова мистера Махла: карма… судьба… и нет от нее спасения!

— Вздор! — настойчиво твердила своему отражению Орисса. — Мы все наделены свободой воли и жизнь свою строим по своему желанию.

Но, вспомнив все, что она знает о буддизме и о Круге Перерождения, Орисса поняла, что слишком самоуверенна.

Миллионы и миллионы людей Востока свято верили в судьбу и в то, что невозможно противостоять ей.

Могли ли все они ошибаться? Могла ли белая раса, почитавшая с присущим ей самомнением и тщеславием Человека всемогущим и утверждавшая это как единственно правильное отношение к жизни, действительно быть единственно правой?

Но пока следовало побеспокоиться о мистере Махла. Как он отнесся к тому, что его выгнали столь грубо.

Она очень надеялась, что у него хватит здравого смысла понять — гнев майора Мередита был направлен вовсе не на него, а только на нее.

Майор Мередит так явно проявил свою властность, а она, потрясенная, лишившаяся дара речи, ни словом, ни делом не возразила ему. Подобные отношения в представлении индийца имели вполне определенный смысл.

Чувствуя себя глубоко несчастной, все еще разгневанная и в то же время глубоко опечаленная случившимся, Орисса разделась, завернулась в одеяло и долго вглядывалась во тьму, не в силах заснуть.