— А затем мы скачем в лес, — сказал Ла Моль тем трепещущим голосом, который исходит из уст, словно музыка. — Каждому из нас довольно поцелуя, чтобы стать счастливым и сильным. Ты представляешь себе, Аннибал, как мы несемся, пригнувшись к нашим быстроногим скакунам, а сердце сладко замирает? О, этот страх — превосходное чувство! Как хорош этот страх на воле, когда на боку у тебя добрая, обнаженная шпага, когда кричишь «ура», давая шпоры своему коню, а он при каждом крике уже не скачет — летит!

— Да, Ла Моль, но что ты скажешь о прелестях страха в четырех стенах? — заметил Коконнас. — Я имею право говорить об этом, ибо сам кое-что испытал в этом роде. Когда бледная рожа Болье впервые появилась в моей камере, а позади него блеснули протазаны и зловеще лязгнуло железо о железо, — клянусь тебе, я сразу подумал о герцоге Алансонском и так и ждал появления его гнусной физиономии между двумя противными башками алебардщиков. Я ошибся, и это было моим единственным утешением, но я не много потерял ночью я увидел его во сне.

— Да, — говорил Ла Моль, следуя за улыбавшейся ему мыслью и не сопровождая своего друга в путешествии, которое совершала его мысль по стране фантазии, — да, они все предусмотрели, даже место нашего убежища. Мы едем в Лотарингию, дорогой друг. По правде говоря, я предпочел бы Наварру; в Наварре я был бы у нее, но Наварра слишком далеко, Нанси удобнее, мы там будем всего в восьмидесяти милях от Парижа. Знаешь, Аннибал, о чем я буду жалеть, выходя отсюда?

— Вот тебе на! Честное слово, не знаю… Я все сожаления оставляю здесь.

— Мне будет жаль, что мы не сможем взять с собой почтенного тюремщика, вместо того, чтобы…

— Да он и сам не захотел бы, — возразил Коконнас, — он слишком много потеряет: подумай, пятьсот экю от нас да вознаграждение от правительства, а может быть, и повышение по службе. Как счастлив будет этот молодец, когда я его убью!.. Но что с тобой?

— Так… ничего… У меня мелькнула одна мысль.

— Видно, не больно веселая, если ты так страшно побледнел?

— Я спрашиваю себя, зачем нас поведут в часовню.

— Как зачем? Для причастия, — ответил Коконнас. — Думаю, что так.

— Но ведь в Часовню уводят только приговоренных к смертной казни или после пытки, — возразил Ла Моль.

— Ого! Это заслуживает внимания, — слегка побледнев, ответил Коконнас. — Спросим доброго человека, которого мне придется потрошить. Эй! Ключарь! Друг мой!

— Вы звали меня, сударь? — спросил тюремщик, карауливший на верхних ступенях лестницы.

— Да, звал. Поди сюда.

— Вот он я.

— Условлено, что мы бежим из часовни, так ведь?

— Тс! — с ужасом оглядываясь вокруг, произнес ключарь.

— Не беспокойся, никто нас не слышит.

— Да, сударь, вы бежите из часовни.

— Значит, нас поведут в часовню?

— Конечно, таков обычай.

— Так это обычай?

— Да, по обычаю после вынесения смертного приговора осужденным разрешается провести в часовне ночь накануне казни.

Коконнас и Ла Моль вздрогнули и переглянулись.

— Вы, стало быть, полагаете, что нас приговорят к смертной казни? — спросил Ла Моль.

— Непременно… Да и вы сами так думаете.

— Как — мы сами?

— Конечно… Если бы вы думали иначе, вы не стали бы подготавливать побег.

— А знаешь, он совершенно прав, — обратился Коконнас к Ла Молю.

— Да… по крайней мере теперь я знаю, что мы, как видно, играем в опасную игру, — ответил Ла Моль.

— А я-то! — сказал тюремщик. — Вы думаете, я не рискую? А вдруг от волнения этот господин ударит не в тот бок…

— Э, черт побери! Хотел бы я быть на твоем месте, — медленно произнес Коконнас, — и не иметь дела ни с какой другой рукой, кроме этой, и только с тем железом, которым тебя коснусь я.

— Смертный приговор! — тихо сказал Ла Моль. — Нет, этого не может быть!

— Не может быть? Почему же? — простодушно спросил тюремщик.

— Тс-с! — произнес Коконнас. — Мне показалось, что внизу отворили дверь.

— Верно, — подхватил тюремщик. — По камерам, господа, по камерам!

— А когда, по-вашему, нам вынесут приговор? — спросил Ла Моль.

— Самое позднее завтра. Но вы не беспокойтесь: тех, кого надо предупредить, непременно предупредят.

— Тогда обнимем друг друга и простимся с этими стенами.