А моя дочь — она всегда была очень рассудительной — добавила:

— И еще, сударыня, надо быть испанским грандом первого класса, полковником немецкого полка королевы, хозяином Мадрида по милости повелительницы и вице-королем Каталонии!

Она, возможно, была права; но я предпочитала видеть в его поступках любовь. Нынешняя молодежь лучше нас разбирается в тайнах жизни.

Вернемся же к призраку. Думая о том, что мне предстоит рассказать дальше, я оглядываюсь в своей комнате и, если вижу, что осталась одна, звоню слуге, которому с удовольствием говорю, как рада видеть его, настолько мне страшно. Господин де Вольтер смеется надо мной, а г-н Дюкло вчера заявил мне, что я не умею философски смотреть на мир. Они изобрели эту новую добродетель, поскольку не могут похвастаться другими, которые их стесняли бы; «философия» — всего лишь удобное слово, которое они приспосабливают к чему угодно, следуя своему капризу. А мне это ни к чему.

Бедной королеве Анне в ее печальной жизни очень помогла бы философия, но она к ней была непривычна. Однажды утром, когда король уснул после беспокойной ночи, королева вернулась в свои покои; она попросила герцогиню де Линарес оставить ее на несколько минут, но главная камеристка скоро появилась снова, хотя ее не звали.

— Король проснулся? — спросила Анна Нёйбургская, беспокоившаяся только о нем.

— Нет, ваше величество, пришел Юсуф, он настаивает на встрече с вами и говорит, что ему совершенно необходимо сообщить вам нечто важное.

— Пусть войдет! Позови его!

Анна подумала, что у него есть какие-то новости, касающиеся состояния короля, и ждала его с тревогой в душе: может быть, она сейчас услышит, что кончина короля близка!

Врач вошел, закрыл дверь и приблизился к королеве, но она не дала ему возможности заговорить первым, спросив о состоянии здоровья Карла.

— Он отдыхает, ваше величество, ничего нового, никакого несчастья пока не приходится ожидать. Я только что пришел во дворец и побывал у него. Мне нужно поговорить с вами не о нем, а об очень странном, почти невероятном явлении, не укладывающемся в моем мозгу, но, тем не менее, я должен признать, что оно существует.

— О чем ты, Юсуф?

— Сегодня ночью, около двух часов, по приказу герцога де Асторга его дворецкий поднял меня с постели. Ваше величество отпустили меня, поскольку король был вполне спокоен и, судя по его состоянию, моя помощь не должна была ему понадобиться. Я побежал к моему хозяину, который, несомненно, не стал бы будить меня в такой час из-за пустяка. Герцог находился в часовне: он оттуда почти не выходит и стал похож на собственную тень — душевная боль добралась до его мозга и превратилась в безумие.

— Несчастный!

— Часовня была залита мерцающим светом; вокруг статуи королевы, как у гроба, горели свечи. Герцог сидел напротив, один, и смотрел на нее. Когда я вошел, он, не отводя глаз от статуи, спросил, я ли это, и, получив утвердительный ответ, сказал:

«Юсуф, я послал за тобой, потому что больше не хочу появляться во дворце, но вместе с тем должен выполнить полученный приказ».

«Как будет угодно вашей светлости».

«Юсуф, она явилась мне».

«Кто, господин герцог?»

«Она! — повторил он, нетерпеливым жестом указав на гробницу, будто ни о ком другом, кроме как о королеве Луизе, не могло быть и речи. — Она являлась мне несколько раз. Вот и сегодня ночью она встала и заговорила со мной».

Я подумал, что он окончательно сошел с ума, и попытался прощупать его пульс; герцог оттолкнул меня.

«Я не сумасшедший, Юсуф, и говорю тебе правду, ты сейчас сам в этом убедишься. Повторяю, она сказала мне нечто очень важное для Испании. Запомни то, что сейчас услышишь, и передай той, которую они сделали королевой, ибо она должна повиноваться».

После этого, ваше величество, чтобы подтвердить истинность предстоящего сообщения, он слово в слово повторил наши с вами ночные разговоры у постели короля, когда мы оставались одни и никто не мог нас слышать. Он рассказал мне о ваших слезах, об отчаянии и тяжелых переживаниях, которыми вы делились со мной, зная, что они будут похоронены в моем сердце. Больше того, он заговорил со мной о принце Дармштадтском и принце Баварском, несчастном ребенке, погибшем так же, как королева Луиза, напомнил о моей попытке спасти мальчика — об этом знал только я один, даже вы небыли посвящены в мою тайну. Я возлагал последнюю надежду на микстуру, которую составил из самых разных лекарств. Но мне не удалось спасти принца, и я никому ничего не сказал, а герцог знал про микстуру, хотя никогда и не слышал названий составляющих ее веществ! Заметив, как я удивлен и сочтя доказательство убедительным, герцог продолжил:

«Теперь ты веришь мне, не так ли? Отправляйся к Анне Нёйбургской. Скажи ей, что завещание короля необходимо признать недействительным, что Австрийская династия в Испании не угодна Богу, ее преступления переполнили чашу его терпения. Законные наследники — дети дофина, и справедливость должна восторжествовать. Пусть Анна Нёйбургская действует в этом направлении, если хочет обеспечить себе хоть минуту покоя в этом и в ином мире».

Вот что, ваше величество, он велел передать вам, добавив, что вы получите такую помощь, на которую вовсе не рассчитываете; что не надо отчаиваться, если возникнут препятствия; что вас, возможно, оттолкнут, не поняв, но в конце концов вы достигнете цели. И если вы не прислушаетесь к моим словам, то будете мучиться до тех пор, пока не уступите».