Колонтайские читатели все как один практично обрядились в хоккейное снаряжение, с перчатками, наколенниками и щитками на бедрах и голенях, только шлемы у всех были вратарские, с белыми пластиковыми личинами.

Рядом с колонтайцами боевые наряды широнинцев напоминали беспорядочную экипировку зазеркальных Труляля и Траляля, с той разницей, что это зрелище вовсе не выглядело забавным.

К нам подошел расхваленный накануне Гаршенин. Совсем не богатырского вида, носатый, худой и высокий, он очень смахивал на петуха. Сходство усиливали длинные, острые, точно клювы, шипы, торчащие из его сапог спереди и сзади. Такой же клювастой обувью обзавелись и некоторые его бойцы. Вооружены добровольцы были косами, вилами на длинном древке, пожарными баграми, превратившимися в рогатины с длинным острием и крюком. Многие имели маленькие деревянные или плетеные, как лапти, щиты.

Я с обреченным интересом наблюдал за всем этим, пока Маргарита Тихоновна не обратилась ко мне:

– Алексей, а что же вы до сих пор не одеты? Мы же выступаем с минуты на минуту!

Получалось, дядин мотоциклетный шлем и куски протектора – теперь я понимал их прямое назначение – остались в шкафу.

– Мальчики, нет слов… Денис, ты же собирал Алексея?

– Я его спросил, он сказал, что собрался, я и подумал…

– Н-да, накладочка получилась… – Маргарита Тихоновна покачала головой. – Мы не можем выпустить Алексея в таком виде…

Я вздрогнул от нахлынувшей надежды:

– А может, я вас здесь подожду, а? – и запнулся.

На лицах стоящих вокруг читателей промелькнуло удивление.

– Алексей, ты не переживай, – виновато сказал Луцис, – я отдам тебе свое…

– Погоди, Денис, – вмешался Игорь Валерьевич. – Не налезет на Алексея твоя кольчужка. Маловата.

– Ой, ребята, с вами не соскучишься. Сейчас придумаем что-нибудь… – Маргарита Тихоновна подошла к нашим соседям. – Товарищи, миленькие, извините, у нас проблема, у Алексея Вязинцева ни оружия с собой, ни защитной одежды. Выручайте…

Я слышал, заворчали колонтайские «хоккеисты» – мол, это же не баловство, разве можно забывать самые необходимые вещи, в первый раз, что ли, а Маргарита Тихоновна кротко отвечала: «Да, именно, в первый раз».

Колонтайцы нашли матерчатый строительный шлем с подкладкой, пахнущей кислятиной, и две холщовых сумки, внутрь которых вложили небольшие печные противни. Ручки у сумок были довольно длинными, чтобы надевать эти простейшие латы через голову.

Увидев противни, Вырин резко стянул обитую рублями куртку:

– Бери, Алексей, почти твой размер.

Я отказывался, надеясь, что моя трусость хоть отчасти смахивает на благородство:

– Гриша, а сам как будешь? Тебе ведь нужнее!

Но неумолимый Вырин почти силой заставил меня облачиться в тяжелую броню, приговаривая:

– Я уже привык, обойдусь.

В плечах куртка оказалась чуть узковата, и натянувшиеся рукава едва прикрывали запястья, но в целом сидела нормально. Тимофей Степанович пожертвовал свою ушанку. Луцис дал спортивные наколенники и пластиковые щитки для бедер, Мария Антоновна Возглякова – грубые кожаные перчатки, Иевлев прикрепил на мое левое предплечье сделанный из половинки трубы стальной нарукавник.

В качестве оружия я получил дубину, утяжеленную ребристой насадкой, – кажется, это была какая-то деталь, возможно, шестеренка особо крупного механизма.

– Во здорово! – обрадовался моему виду Луцис. – Как Богдан Хмельницкий с булавой.

Я напряг челюсти – в расслабленном состоянии зубы вдруг начали выбивать дробные костяные трели.

– Маргарита Тихоновна, – осторожно спросил я, облизываясь от пересохшего на губах страха, – а откуда вы знаете, что против нас не выйдут люди с ружьями?!

– Исключается. Строжайше запрещено.

– Кто запретил? Терешников?

– Задолго до него… Это правило, неписаный закон.

– А вдруг обманут?

– Там наблюдатели, секунданты, следят, чтоб все честно было, – вмешался Луцис. – Не беспокойся.

– Вот сам подумай, – пробасил Иевлев, – у тебя пистолет, а у меня автомат – какая же это сатисфакция?

– Это уже тир! – пошутил Оглоблин.

– Но есть свои хитрости, – подытожил Сухарев. – Вот, к примеру, – он продемонстрировал подшипник размером с теннисный мяч. – В нем весу больше килограмма, если в голову попадет, мало не покажется.

– Может, я здесь вас подожду? – тихо пробормотал я, уставившись в землю. – Ну, пожалуйста…

Сколько же времени утекло с того момента, а я до сих пор испытываю горчайший стыд за те сбивчивые трусливые слова…

Меня плотным кольцом окружали широнинцы. В их сочувственных сердечных взглядах я не увидел и тени насмешки или осуждения. Раньше так смотрели только родители, когда я, провинившийся дома или в школе, стоял перед ними и не каялся, осознавая, что всякая моя вина ничтожна в сравнении с той любовью и всепрощением, что испытывают ко мне эти люди.