– Алексей Владимирович, пойдемте, Латохин зовет, – вологодский библиотекарь Голенищев поправил стальной нагрудник, надетый поверх кожаного плаща, и зашагал к подсвеченному шесту с Книгой. Я последовал за ним.

Импровизированный военный совет был в самом разгаре.

– Строим фалангу, – говорил Зарубин. – Сколько нас? Восемьдесят четыре? – Он задумался, высчитывая. – На восемь рядов: по три, пять, семь, девять, одиннадцать, пятнадцать бойцов…

– Это не фаланга, а «свинья», – возразил ему пензенский библиотекарь Акимушкин. – Непатриотично, батенька. Да и суеверный я. Мы же не хотим повторить судьбу ливонцев?

– Тевтонцев…

– Да какая разница! Рыцарей-псов.

Кислинг нахмурил брови и замогильно продекламировал:

– «Был первый натиск немцев страшен, в шеренгу русскую углом, двумя рядами конных башен они врубились напролом…»

– Твардовский? – спросил молчавший до того Цофин.

– Двойка вам, Евгений Давидович! Садитесь! А что молодое поколение думает?

– Симонов? – предположил я.

– А вот это – пять баллов!

– Не понимаю… – шутливо насупился Цофин. – Как учитель русского языка может носить фамилию Кислинг? Ну, Иванов, Петров…

– Ну, Цофин, в конце-концов… – ехидно продолжил Кислинг, и все заулыбались.

– Коллеги, – примирительно сказал Голенищев, – «свинья» – когда наступают враги. А если свои, русские, то это уже «клин». Тут и думать нечего.

– Тогда вопрос исчерпан, – заключил Латохин. – Листочек есть у кого-нибудь? Лучше в клетку, так рисовать проще. Ага, спасибо… – он взял протянутый Цофиным блокнот.

Спустя минуту я с любопытством заглянул Латохину через плечо. Усеченный треугольник напоминал схему театрального зала.

– Первые двадцать семь номеров, – пояснил Латохин, – это моя читальня. А вы, товарищи, формируйте фланги.

Я выбрал место справа, сразу за колонтайцами. В центре стали вологодцы и ставропольцы, а замыкающие ряды по семнадцать человек составили из пензенских, костромских и воронежских читателей.

– Товарищи, – сказал Латохин, как только все клетки были распределены между отрядами, – давайте быстренько сообразим тренировочное построение, чтобы в случае тревоги не путаться друг у друга под ногами…

Надо отдать должное, все читатели действовали четко, без суеты и давки. Я специально поднялся на глиняную насыпь. С высоты войско, ощетинившись грозными косами, пиками, баграми, вилами, смотрелось более чем внушительно.

Раз за разом мы собирали и распускали «клин», и лишь после того, как уложились в рекордный норматив – тридцать секунд с полной боевой выкладкой, – Латохин оставил нас в покое.

Впрочем, особого отдыха не получилось. Через полчаса на противоположной стороне карьера неторопливо появились павлики.

Павликов было действительно много, до сотни человек – белесые, заляпанные кровью мумии. Зрелище было жуткое. Уже на склонах они растянулись выпуклым, точно сабля, полумесяцем, но нападать вроде не спешили.

Я прислушивался к себе и удовлетворенно отмечал, что страха нет. Заботливые широнинцы упрятали меня в самую глубь строя. На схеме Акимушкина это был тридцать первый номер, почти середина. Справа прикрывала Таня, за ней Тимофей Степанович, Марат Андреевич и Федор Оглоблин – в бойцовских качествах этих людей сомневаться не приходилось. Слева были вологодские читатели, и врагу, чтобы добраться до меня, пришлось бы вначале пробиться через заслон их могучих топоров – в быту вологодцы были артелью лесорубов. Да и два с лишним десятка колонтайских «вратарей» одним своим видом внушали уверенность, что врагу их ряды не сокрушить.

Имитируя «японский стиль», бойцы Кислинга смастерили простейшие панцири-накидки из тонких стальных трубок, скрепленных на манер циновки. Здорово смотрелись с бердышами и саблями «казаки» Зарубина, в легких кольчужных безрукавках поверх красных кафтанов. Тюрбаны и халаты бойцов Цофина придавали войску грозный восточный колорит.

Читатели пензенского Акимушкина взяли на битву традиционные багры, косы, сваренные из водопроводных труб палицы или чеканы с навершием в виде медного крана. Их ватники, плотно оклеенные брусками пенопласта, очень напоминали спасательные жилеты. Акимушкин говорил, что главную опасность представляют не колюще-режущие, а тяжелые дробящие удары.

Похоже, он ошибся в выборе брони. Когда павлики приблизились, я не увидел ни молотов, ни топоров. То, что я из-за расстояния принимал за копья, выглядело совсем как винтовки с примкнутыми штыками.

Я резко потряс за плечо невозмутимого библиотекаря-вологодца Голенищева:

– А как же общий договор не использовать огнестрельное оружие?!

«Павлики не относятся к Совету, – пронеслось в моей голове. – Все правильно. Им лишь бы получить свою Книгу. Что для них вопросы этики и чести! Сейчас они дадут несколько залпов, и латохинского войска не станет. Так вот чем объяснялась непобедимость павликов…»