В этот момент я уже знал, где находится вкладыш из Книги Смысла. Стараясь не выдать себя волнением, я уставился в пол.

– Не грусти, Алешка, – по-своему истолковала Горн мои поникшие плечи и опущенную голову. – Пока не трону… Месяц даю… Испытательного сроку… Но торопись. Не расслабляйся. Шевели мозгами… У меня терпение не резиновое… Лопнет…

– Полина Васильевна, – я на ходу сочинил вопрос, чтобы успеть взвесить все перспективы моего нежданного открытия, – а это вы придумали музыку во время боя ставить?

– Не я. Риткина идея… Плацебо. Но помогает. Не всем. От характера зависит. Возраста… Склада ума… Темперамента… Надо еще… С песней подгадать… Выкручиваемся помаленьку. Одному пластинку заведем. Другому астматический сбор заварим. Трава из аптеки. Тоже бодрит… Разные способы. Но согласись… Выдавать Книгу Ярости… Или Силы… Всяким шушерам, – Горн презрительно кивнула на окно. – Обойдутся. Без Книги больше передохнет… Правильно?

– А давно вы познакомились с Маргаритой Тихоновной?

– Давненько… – нахохлилась Горн. – Риткина мать… Валентина Григорьевна… Соседкой была… по палате… В доме престарелых. С ней все начинали… С Валентиной Григорьевной… Можно сказать… У истоков стояли… Она привела Ритку. Когда ж это?… Восемьдесят шестой год… Четырнадцать лет назад… Ритке пятидесяти еще не стукнуло… В самом соку…

– А что с матерью Маргариты Тихоновны? Жива?

– Жива… Только в маразме. Она раньше магнитогорский регион курировала… Теперь наказана. Не переживай. За ней ухаживают… – Горн хитро улыбнулась: – Зубы заговариваешь?

– Нет, Полина Васильевна. Просто спросил.

– Что еще интересует?

– Вот, допустим, найдется вкладыш… Что тогда со мной?

– Не умрешь.

– Понятно… – я набрался решимости. – Мне гарантии нужны, Полина Васильевна.

– Гарантии? – весело удивилась Горн. – Тебе?!

– Вы, только вкладыш получите, сразу же меня ликвидируете…

– Не убью. Обещаю… Моего слова тебе мало?

– Маловато, Полина Васильевна.

– Наглеешь, Алешка… – Горн напряглась. К тонким выцветшим губам прилила синева.

– Вы извратите свое обещание или же истолкуете, как вам выгодно. Может, лично вы и не убьете, так ваши подопечные. Не они, так наемники…

– Странный ты, Алешка… – укоризненно сказала Горн. – Смешной… Жизнь на волоске… Торгуешься, как жид… А товара-то и нет.

– Я вспомню, где вкладыш, Полина Васильевна. Обязательно. Это вопрос времени. Чем надежнее гарантии, тем быстрее вспомню… И еще одно…

– Ну, – Горн подалась вперед. – Внимательно слушаю…

– Не воздействуйте на меня больше Книгой Власти. Очень унизительное ощущение остается.

Горн хмыкнула:

– Книга не нравится… И воля моя унижает… Скажи, пожалуйста… Гордыня тебя одолела, Алешка…

– Это у вас гордыня, Полина Васильевна. Ничем поступиться не хотите. Из-за чванливого самодурства готовы Смысла и бессмертия лишиться…

Горн издала странный звук, словно бы у шкафа открылась и закачалась скрипучая дверца. Старуха, отсмеявшись, сказала:

– Ритка была права… Что-то в тебе есть… Я понимаю… Могу устроить… Даже мой приказ… Не заставит тебя убить… Наоборот, меня разорвут, бедную… Нравится, Алешка? Главным будешь… Старшим… Но мне тоже… Гарантии нужны… Ты много просишь… А взамен… Пшик. Пустые обещания. Разве справедливо?

Я встретился взглядом с Горн и понял, что попался, как гоголевский Хома. В серых зеркалах моей оробевшей души сразу же отразилась умственная суета, полная страха и хитростей.

– Алешка! Сопля зеленая! – Горн в восторге откинулась на спинку стула. – Ай, молодчина! Умничка! Ну, выкладывай, не стесняйся… Видишь… Как ты просил… Без Книги Власти… По-хорошему… А вздумаешь упрямиться… Кликну моих девок… Они мастерицы пытать… Уж поверь… – Горн вдруг посерьезнела. – Вот, Алешка… И где сейчас… Твои гарантии?

Горн я ненавидел, а себя презирал. Еще утром я был готов погибнуть в бою и вдруг за какой-то час растерял нажитую за полгода решительность. Все объяснялось просто: я не был отважным по природе, и главным мотивом моих поступков всегда был стыд перед окружением. Читальня погибла, я остался наедине со своим истинным нутром, и это нутро не желало умирать ни в бою, ни от пыток, заранее соглашаясь на все условия, лишь бы выжить.

Я попытался аккумулировать в себе стыд. Он появился, и стало еще противнее. Меня посетило не мощное созидательное чувство, поднимающее труса в атаку. То было слезливое утреннее раскаяние пьянчуги, пропившего деньги на хлебушек детям, – колики вялой совести, тающие с похмельным стаканом.

Напрасно я убеждал себя отбросить уловки и глупые надежды, говорил, что отсрочки только продлят мучения, призывал к достойной смерти: «Тебя в любом случае убьют. Пока не поздно, сверни старухе шею и умри достойно!».