Высокий, веселый голос сёгуна прервал размышления Сано:

— Э-э... давайте отпразднуем второе важное событие в жизни сёсакана Сано — его помолвку с дочерью судьи Уэды.

Собрание, за исключением канцлера Янагисавы, который прищурил глаза и поджал губы, восторженно зашумело. Сано напряженно ответил на поклон судьи. Изменившиеся обстоятельства побудили Уэду отдать Сано руку дочери. Сано положительно отнесся к свадебной перспективе. Но он охотно променял бы ее на миг с Аои, на небесную радость исин-дэнсин — нежной, молчаливой связи родственных душ.

Сёгун поговорил о том, насколько молодые подходят друг другу, и предложил самолично освятить успех брака. Потом заявил:

— Ну, хватит речей. — Смеясь, хлопнул в ладони. Музыка полилась с веранды. — Давайте веселиться!

Сано принял от слуги сосуд с сакэ. Нужно отдать долг вежливости. Он подошел к канцлеру Янагисаве, опустился на колени, поклонился и, протянув сосуд, сказал:

— Досточтимый канцлер, вы позволите?

По обычаю канцлеру следовало протянуть чашку и поклониться. Янагисава проделал это с присущей элегантностью. Но когда Сано наливал сакэ, вельможная рука дернулась, будто канцлер хотел швырнуть чашку в ненавистное лицо.

— Берегись, сёсакан, — чуть слышно прошептал Янагисава, быстро выпил сакэ, состроил кислую гримасу и поклонился сёгуну. — Прошу меня простить.

Он поспешно покинул праздник.

Сано знал, канцлер никогда не простит ему ни похищения, ни насмешки сёгуна, в которых виноват сам. Но главное — Янагисава никогда не простит ему собственного унижения на лодке. Неприязнь могущественного канцлера вечна. Теперь Янагисава будет вредить ему на каждом шагу. Сано вряд ли выдержит такое, душа надломилась с уходом Аои. Положение любимца сёгуна утратило всякую прелесть. Зачем бороться, когда не видишь смысла в победе?..

А торжество продолжалось. У Сано от постоянной улыбки начало сводить лицевые мышцы, горло заболело от обязательных разговоров и наигранного смеха. Даже выпивка не могла сгладить остроту горя. Впрочем, некоторое удовольствие доставлял Хирата, досин, едва сдерживая восторг, наполнял чашку хозяина. Хоть кому-то Сано принес счастье...

На рассвете, когда сёгун захрапел, Сано отправился восвояси. Дома он оседлал коня и выехал через замковые ворота. Где же Аои? Представив ее рядом, он забыл все запреты, которые разлучили их.

Вдруг влажную тишину летнего утра нарушил крик:

— Сёсакан-сама!

Сано обернулся. По дорожке скакал галопом Хирата. К Сано вернулась способность мыслить разумно. Он не может бросить службу, нельзя усугублять опасность, грозящую Аои. Грусть сдавила тисками боли грудь.

— С вами все хорошо? — спросил Хирата. — Куда вы направляетесь?

Сано пришпорил коня, чтобы оторваться от досина.

— Просто решил проехаться, подышать свежим воздухом. Хочу побыть один.

— Я поеду с вами, — почуял неладное Хирата. Обласканный Сано, утвердившийся в новом статусе, он в заботах о здоровье хозяина посмел ослушаться приказа.

Слишком усталый и разбитый, чтобы спорить, Сано позволил ему ехать за собой. Они двинулись на север, туда, где арест Тюго разорвал цепочку убийств, а буря, сопровождавшая драму, прекратила пожары и беспорядки. Сано увидел, что пострадавшие районы уже отстроены. Будто охотник за бундори никогда и не крался по городу.

Сано спешился у маленькой кумирни.

— Подождите здесь, — сказал Хирате.

Пройдя в ворота, он пересек небольшой двор и через другие ворота вышел на кладбище. Вишневые деревья уже вовсю зеленели листвой. На тропинках коричневая россыпь сухих, опавших цветов перемешивалась с гравием. Воздух насыщало благоухание плодородия. Однако Сано беспокоила неизбежность осеннего увядания. Гул храмовых колоколов, пение монахов и цоканье деревянных подошв паломников казались приглушенными, далекими: эхо мира живых в царстве смерти.

Сано опустился на колени перед квадратной, поставленной вертикально плитой с загнутой по краям, как у пагоды, крышей. В полом основании надгробия хранилась урна с пеплом отца. Повсюду виднелись следы частых посещений его и матери: цветы, сосуд с сакэ и чаша с сухими фруктами для того, чтобы подкормить дух отца, молитвы, вырезанные на деревянных дощечках. Но даже здесь Сано не чувствовал присутствия отца. В отчаянии он воскликнул:

— Ото-сан! Я сделал то, о чем вы просили. — Голос задрожал от усилий не зарыдать, но Сано не обратил на это внимания, тут его никто не мог услышать. — Почему для счастья мне мало осознания выполненного долга?

По гравию захрустели шаги. Сано вскочил на ноги.

— Кто вы? Что вам здесь нужно?

Незнакомец посмотрел на Сано с печальной улыбкой.

— Ты не узнаешь меня, Исиро?

И Сано узнал. Голос — по-молодому зычный, а не старчески сиплый; тело — сильное, а не истощенное болезнями; дух — гордый, а не сломленный жизненными невзгодами. Лицо родное каждой черточкой.

— Ото-сан! — Сано склонился в благоговейном поклоне. — Я так часто молил, чтобы вы пришли. Но до сих пор вы никогда не появлялись. Почему?