— Нет, я даю им пользоваться своим телом. Я ничего никому не должна. Все, что мне дали, с лихвой оплачено между потными простынями. Я буду совершенно счастлива, если ни один мужчина вообще меня больше не коснется.

Только вот, похоже, они не могут жить без того, чтобы не творить со мной разные вещи. И я позволяю мужчинам делать, что им хочется, пока за мной хорошо ухаживают, выполняют просьбы и не слишком часто беспокоят.

Солдат был потрясен.

— Ты никогда не любила?

— Никогда.

Голгат сказал:

— Однажды ты повстречаешь человека, которого полюбишь, и захочешь разделить с ним ложе.

— Такого никогда не случится.

Друзья не верили своим ушам.

— Ведь есть же на свете прекрасные юноши? Разве тебе не хочется молодого тела? Разве тебя не приводил в волнение образ красивого стройного охотника?

— Никогда. Ему нечего мне дать. Все, что есть у таких людей, — они сами.

— Но все, что есть у тебя, — ты сама.

— Да, но меня хотят все, — вполне справедливо заключила Лунна.

Наконец всадники выехали из долины.

— Поедем через место под названием Олифат, — решил Голгат, который лучше других знал эту местность.

— Ну уж нет, я туда не пойду.

— Солдат, разве можно настолько доверять снам? Все видят сны о смерти. Это выдумки. Не ищи скрытого смысла там, где его нет.

Солдат по-прежнему сомневался.

— Толкователи снов в Гутруме зарабатывают немалые деньги. Почему, как ты думаешь? Если сны ничего не значат, толкователи голодали бы, а они, между прочим, ездят по городу в роскошных паланкинах и владеют целыми конюшнями породистых лошадей.

— Шарлатаны! — презрительно воскликнула Лунна Лебяжья Шейка.

Прибыл Ворон и добавил к всеобщей сумятице:

— Я только что спасся от смерти.

Солдат завертел головой направо и налево.

— Где? Где она?

— Там, наверху, — ответил Ворон, указывая клювом в небо. — Гарпия. Огромная такая! Упала на меня как гром среди ясного неба, едва увернулся. ОммуллуммО ведет нечестную игру. Разве у меня есть против нее шансы? Это же самый крупный хищник в царстве пернатых! Я только и выжил благодаря смекалке да везению. Я как раз тогда пролетал под каким-то деревом — так она когтями в ветку попала. Иначе простился бы я со своей головой.

— Значит, ты не видел самой Смерти? Ну, старухи с косой?

— Кого-кого? — спросил недоумевающий пернатый и обратился к Голгату: — Он заболел?

— Вбил себе в голову, что в Олифате за ним придет Смерть… Послушай, Солдат, ты же сам сказал, что Смерть хочет забрать султана, а не тебя. В Олифате есть султан. Смерть придет за стариком.

— А как она узнала, что и я буду там? — возразил Солдат.

Голгат устал от препирательств.

— Я тебя не понимаю, — сказал он и зашагал прочь. — Как можно быть таким трусом? Тебе привиделась какая-то темная фигура — а мы теперь должны делать крюк в сотню миль! Ты в такие переделки попадал в бою, я видел, как ты шел на врага с торжеством в сердце и побеждал не моргнув глазом. И вдруг испугался ночного кошмара! В голове не укладывается.

Зато Ворон поддержал Солдата:

— Больше всего боятся того, что не поддается объяснению. На Солдата можно смело положиться, когда дело имеешь с осязаемым врагом. Но если столкнешься с чем-то хоть самую малость сверхъестественным, тут уж держись…

— Ну хорошо, хорошо, — взорвался Солдат, — пойдем через Олифат. Только не будем там задерживаться — никакой ночевки, даже если очень устанете. Не больно-то хочется туда идти, однако, похоже, придется. И хватит об этом. Ворон, расскажи, как дела в Гутруме, да и вообще в мире?

— Осаду не сняли. Правда, ханнаки и люди-звери уже начали проявлять нетерпение. Не особенно-то они любят выжидать. Покажи им битву в полном разгаре, и они туда сломя шею понесутся, но топтаться на месте и ждать чего-то… Одни играют в карты или бросают кости. Другие выходят к стенам Гутрума и зазывают гутрумитских воинов сразиться один на один. И кое-кто выходит. За стенами ведь тоже скукотища, да еще мор да чума, и власти свирепствуют.

— Кто-нибудь одержал победу? — спросил Голгат, заинтересовавшись. — Я о поединках.

— Был там один ханнак, вроде Махаджераг его звали… Расправился с несколькими особо ретивыми смельчаками, которые отважились выйти к нему за ворота. Так он стал привязывать обезглавленные трупы к лошади и скакал перед воротами взад-вперед, улюлюкал и вызывал на бой новых смельчаков. Неприятное зрелище.

Очнулся и Солдат.

— Вот бы до него добраться.

— Ты опоздал. Маршал Кафф не мог больше терпеть этого хвастуна и сам вызвался с ним сразиться. Махаджераг не знал, что у Каффа на правом запястье кое-кто припрятан. В латной перчатке сидела змея — бархатный капюшон. В самый разгар боя, когда они, скрестив мечи, стояли, упершись лбами, Кафф сдернул перчатку и сунул змею прямо под нос сопернику. Змея вцепилась ханнаку в переносицу, потом в горло. Губы, щеки — все было в укусах. Махаджераг посинел, пару минут его трясло, а потом он испустил предсмертный хрип и помер. Кафф ушел с поля боя победителем.