Шрифт:
Мальчик-вампир видит кого-то, очень похожего на него. Тот, другой, мальчик стоит на сцене — но это какая-то странная сцена, и театр тоже какой-то странный, мальчик-вампир такого еще не видел. Он держит в руках непонятную металлическую трубку и поет в эту трубку. Голоса у них тоже очень похожи, только голос того, другого, темперирован жизнью, а значит, и будущей смертью, и еще в нем — налет зарождающей зрелости, которой сам мальчик-вампир никогда не узнает. Кто этот мальчик на сцене? Он танцует под странную музыку — нестройную, резкую и чужую, — и круг света на сцене перемещается вместе с ним.
И вдруг этот мальчик из зеркала видит его — сквозь пропасть времени.
Он что-то протягивает ему и шепчет:
— Ты можешь освободиться. Вот в чем секрет...
И теперь Хуанито видит, что это яблоко.
Гладкое. Красное, как кровь.
Он протягивает руку в зеркало...
— Это зеркало тоже ваш бог? — кричит Кортес, обращаясь к жрецам. — Сейчас я вам покажу, чего стоят все ваши боги!
Он отбирает каменную статуэтку Мадонны у одного из солдат. Размахнувшись ею, как дубинкой, бьет по зеркалу. Зеркало — вдребезги. Отец Ортега топчет ногами осколки, как будто пытается затушить огонь. Испанцы смеются. Жрецы-ацтеки, съежившиеся от страха, кромсают себя ножами — дабы боги узрели, что их вины в святотатстве нет.
— Тимми, — говорит мальчик из зеркала, когда его образ разлетается на тысячу образов. В каждом осколке.
— Тимми? — переспрашивает Хуанито. — Что это? — И он вдруг понимает, что там, где сейчас этот мальчик, — там тоже город. И этот город тоже горит. Хотя, может быть, этот город — всего лишь иллюзия...
Яблоко падает к его ногам через пропасть пространства и времени, и...
• змей •
...и Петра поднимается к сыну, и трясущимися руками развязывает узел у него на шее, и зовет его снова и снова, как будто он может ее услышать, как будто он может вернуться... ожить...
...она обнимает холодное тело, пытаясь согреть его материнским теплом, пытаясь вдохнуть в него жизнь... она целует холодные губы, но чувствует только вкус желчи и засохшей рвоты... но это совсем не противно, потому что он — ее сын...
...и он все-таки оживает! Губы шевелятся, рот ловит воздух. И он обнимает ее, обнимает сам, и прижимает к себе, и она шепчет:
— Джейсон, прости меня, Джейсон, прости.
И он говорит, с трудом выдавливая слова:
— Меня нет, мама. Меня больше нет. Теперь у тебя другой сын.
И вдруг его кожа рвется и сползает с лица... словно кожа змеи... и под сброшенной кожей — другое лицо... другой мальчик, который пока еще жив и которому она очень нужна, так нужна... потому что его собственная мать предала его... предала так жестоко...
Матерь, узри своего сына...
И она вдруг со всей ясностью осознает, что Джейсон мертв. Навсегда. И он никогда ее не простит — не потому, что не хочет прощать, а потому, что его уже нет. Если ей нужно прощение, она должна простить себя самое.
Пусть сын покоится с миром. Не надо тревожить сон мертвых. Надо заботиться о живых...
— Эйнджел, — шепчет она, и дерево растворяется, словно дым, и она вдруг попадает...
• Вампирский Узел •
...темнота.
— Куда мы едем? — спрашивает Дамиан Питерс. Судя по ощущениям, это поезд. Тряска. Стук колес.
Кто-то берет его за руку.
— Я буду твоим проводником. — Дамиан узнает голос. Это мальчик, который был богом. — Пока ты опять не прозреешь.
— Я не хочу прозревать. Лучше бродить в полной тьме, заливаясь слезами и скрежеща зубами — до конца времени.
— Только этому не бывать.
— Почему? — говорит Дамиан Питерс.
— Потому что ты лишь представлялся богом в вечной битве за власть во вселенной. На самом деле ты — никакой не бог.
Слезы текут из незрячих глаз Дамиана.
• Вампирский Узел: тоннель •
...поезд медленно поднимается в гору.
— Куда мы едем? — спрашивает Петра. Они въезжают в тоннель. Кромешная тьма. И во тьме проступают картины... как фрески на стенах тоннеля, выхваченные на миг лучом света... картины из ее собственной жизни, разрозненные фрагменты.
— К Брайену, — говорит Эйнджел Тодд. — Ты ведь хочешь к нему, правда? Теперь все будет иначе. Я обещаю. Я больше не буду тебя ревновать.
• Вампирский Узел: колдунья: тоннель •
Фруктовый салат в вагоне-ресторане, похоже, слегка подкис. Но Симона все равно ест с аппетитом. Поезд мчится вперед. Она подцепляет на вилку дольку яблока, но не торопится отправлять его в рот.
Знание, заключенное в яблоке, — горькое.
Она откусывает кусочек и понимает, что божественная природа ее покидает. Теперь она — лишь пустая оболочка. Когда-то она была вся переполнена силой, но это была чужая сила — данная ей на время и теперь отобранная. Скоро все кончится, и она станет просто старухой — выдохшейся, ни на что не годной.