— Одеваете меня как девчонку! — ныла Саша, глядя на вечерние платья в универмаге. Она никак не могла дождаться, когда станет достаточно взрослой, чтобы носить их.

А когда Саймон позвал ее на новый мультфильм Диснея «Белоснежка и семь гномов», Саша страшно разозлилась:

— Я уже не ребенок!

— Тогда не веди себя как ребенок, — насмешливо сказал Николай. Саша хотела танцевать самбу и конгу, как Саймон с Зоей, когда они ходили в «Эль Марокко». Николаю тоже хотелось пойти с ними, но Зоя считала, что он еще слишком молод. Вместо этого Саймон повел всех троих в ресторан «21», и в тот вечер они впервые всерьез заговорили о том, что происходит с евреями в Европе. Саймона очень тревожило то, что делал Гитлер в конце 1938 года, и он предчувствовал, что будет война.

А Нью-Йорк жил своей жизнью. Богатая публика ходила на вечеринки, приемы и балы, и наряды из Зоиного универмага раскупались с быстротою молнии.

Она даже подумывала арендовать еще один этаж, но боялась, что торопится, что дело может заглохнуть.

— Посмотри, дорогая, какой у тебя успех! — успокаивал ее Саймон. — Твой бизнес никогда не заглохнет.

Если уж тебе удалось запустить это дело на такие обороты, все будет в порядке и дальше. Ты поддерживаешь свою марку за счет качества и стиля. И пока и то, и другое у тебя есть, покупатели в магазине всегда будут.

Поверив в его слова, Зоя работала еще усерднее.

В универмаге она пропадала целыми днями, поэтому, когда Сашу снова решили исключить из школы перед самыми рождественскими каникулами, пришлось звонить ей на работу. Они устроили ее в Lycee Francais [13] — небольшую школу, которой руководил один весьма известный француз, не допускавший у себя никаких вольностей; он сам позвонил Зое «пожаловаться на мадемуазель». Зоя схватила такси и помчалась на Девяносто пятую улицу умолять его не исключать ребенка. Оказалось, что Саша прогуливала, курила сигареты и бегала на танцы.

— Вы должны наказать ее, мадам. Вы должны потребовать от нее строгого соблюдения дисциплины, иначе, мадам, боюсь, мы все однажды пожалеем, что не сделали этого. — Но после длительного разговора с Зоей француз согласился Сашу не исключать, ей решили дать испытательный срок после рождественских каникул. Саймон, со своей стороны, пообещал, что будет сам каждый день отвозить ее в школу, чтобы точно знать, что она не прогуливает уроки.

— Как ты думаешь, может быть, мне надо каждый день уходить из универмага, когда она возвращается домой из школы? — спросила Зоя Саймона в тот вечер. Она больше чем когда-либо чувствовала себя виноватой, что на воспитание дочери у нее не хватает времени.

— По-моему, не стоит, — честно сказал ей Саймон, впервые по-настоящему разозлившись на Сашу. — Ей уже четырнадцать лет, может и одна дома посидеть. — И только тут Саймон сообразил, что иногда Зоя приходит домой не раньше семи. В универмаге всегда было столько дел! Менять модели, выписывать спецзаказы… Главное же, клиенты постоянно требовали графиню Зою. «Ты не можешь все делать сама», — часто говорил ей Саймон, но Зоя была другого мнения, хотя и понимала, что ей следует больше времени уделять детям. Но Николаю почти восемнадцать, а Саша всего на четыре года моложе его, вряд ли их можно все еще опекать.

— Саше ничего не останется, как научиться прилично вести себя. — И когда в тот вечер Саймон высказал Саше все, что он о ней думает, она выскочила из библиотеки и заперлась у себя в комнате, а Зоя заплакала.

— Иногда мне кажется, что она расплачивается за ту жизнь, которую вела я. — Она вытерла глаза платком Саймона и грустно посмотрела на него. В последнее время она очень волновалась за Сашу, и Саймон сердился на нее за это. — Я всегда была на работе, когда она была маленькая, а теперь… кажется, уже поздно, ее уже не переделаешь.

— Тебе и не надо ее переделывать, Зоя. У нее есть все, о чем только можно мечтать, в том числе и родные, которые обожают ее. — Беда заключалась в том, что Саша была ужасно избалована, но Саймон не хотел ей этого говорить. Когда она была маленькой, отец позволял ей все, а потом ей во всем потакали Николай и Зоя. Да, Зоя не отказывала ни в чем и Николаю, но тот становился от этого только добрее и рассудительнее, ценил все, что Саймон делал для него, не в пример Саше, которой все было мало; почти ежедневно она устраивала скандалы. Если она не требовала новое платье, то ей нужны были новые туфли или развлекательная поездка, или же она ныла из-за того, что они не поехали в Санкт-Мориц, или что у них нет загородного дома. Саймон стал к тому времени весьма состоятельным человеком, однако ни он, ни Зоя к излишней роскоши не стремились. Роскошь ее не прельщала; ей было гораздо важнее не богатство, а родство душ с Саймоном.

Зоины волнения из-за Саши чуть было не испортили им рождественские праздники, а после православного Рождества она выглядела просто больной. Зоя побледнела, осунулась, она целыми днями пропадала в магазине, как будто хотела забыть за работой о своих тревогах. Чтобы хоть как-то развлечь ее, Саймон объявил, что они поедут в Солнечную Долину без детей кататься на лыжах. Это еще больше разозлило Сашу. Она заявила, что поедет с ними, но Саймон сказал, что это исключено: они должны оставаться в Нью-Йорке и ходить в школу. Тогда Саша сделала все, чтобы испортить им поездку. Она позвонила, что заболела собака, но на следующий день Николай сообщил, что это не правда; она пролила чернила на ковер в своей комнате, и им позвонили из школы, что она снова прогуливает занятия. Единственное, чего хотелось Зое, — это поскорее вернуться домой и снова установить за девочкой контроль. Но она так разволновалась, что в поезде ей стало совсем плохо. Саймон настоял, чтобы она пошла к врачу.