Я еще раз закрыл глаза. Ко мне тут же подошел юноша, который сказал, что мне пора заплатить за проезд.

— Я же уже платил.

— Когда?

— Я заплатил таксисту, который меня сюда посадил. Он сказал, что заплатил за дорогу сам.

Юноша сходил к водителю, посовещался с ним, вернулся, долго говорил узбекские слова, среди которых удалось разобрать «пидораса гнойная», а потом объяснил, что таксист не отдавал им ни единого узбекского сума и поэтому мне все-таки придется заплатить.

Иногда автобус останавливался и подбирал попутчиков. Сидячих мест давно не было. Новые пассажиры оставались стоять.

На одной остановке внутрь вошли плешивый горбун, узбекская женщина с нарядной маленькой девочкой на руках и военный в форме.

Честно сказать, я устал, как собака. Я хотел спать. Но я не мог видеть стоящую надо мной женщину с ребенком. Я встал и уступил ей место. Сидевшие вокруг мужчины посмотрели на меня с интересом.

Военный подмигнул мне, показал, что, как и у всех приличных азиатов, у него имеется полный рот золотых зубов, и спросил, откуда я. Сам он — прапорщик Узбекских ВС. Уволился и едет домой. Я сказал, что рад за него.

— Тебя как зовут? А меня — Абдула-Умар. Двойное имя, понимаешь?

— Очень приятно.

— Ты куда едешь?

— Во-он туда.

— И что там?

— Я думал, ты знаешь, что там.

Грохоча на выбоинах в дороге, завывая турецкими голосами в динамиках, воняя азиатскими папиросами и бараньим салом, автобус ехал вглубь пустыни Кызылкум, а я ехал внутри его.

Я нанял Абдулу-Умара. До самого четверга я обзавелся Пятницей, и обошлось мне это меньше, чем в $10.

Мы болтали всю дорогу до Самарканда. Золотые зубы прапорщика блестели в темноте. К моменту, когда мы проехали горный перевал, называвшийся «Ворота Тимура», молодой и чернокожий Абдула-Умар предложил, чтобы сегодня я переночевал у него.

Я спросил, женат ли он.

— Да. Два раза.

— По очереди? Или одновременно?

— Сейчас у меня есть две жены.

— Жена… в смысле, две твои жены не будут возражать, что ты посреди ночи приволок домой чужого человека?

Абдула-Умар не понял, о чем я.

Мы вылезли на темной, неосвещенной улице Самарканда, пересели в такси, еще немного проехали, а потом долго шли в темноте вдоль бесконечного забора. Я не видел дороги, а она была неровная, и я спотыкался, не успевал за прапорщиком.

В горах, окружавших город, шла гроза. В полной тишине блестели изгибы молний, но ни дождя, ни грома не было. Это была очень необычная гроза.

Проснулся я в пустой комнате загородного дома Абдулы-Умара. Пол был в несколько слоев укрыт мохнатыми коврами. Кровати не было, и спал я на накиданных на пол подушках.

В туалете вместо туалетной бумаги висел узорный металлический кувшинчик. Инструкции не прилагалось. Как использовать кувшинчик, я не знал. Возможно, внутри кувшинчика жил старик Хоттабыч, и бумагу нужно было спрашивать у него.

Еще в комнате, прямо на коврах, валялись забытые женщинами прапорщика шароварчики. Я внимательно изучил, как они устроены.

Абдула-Умар принес в комнату низенький столик, ополоснул пиалы, сделал мне и себе чаю. Еще он принес в комнату маленький телевизор.

Канал, как я понял, был самаркандский.

— Как ты?

— Жарко здесь.

— Понимаю. У вас сейчас, наверное, снег?

— С чего ты взял? Я что, на Северном полюсе живу?

— Нет снега?

— Зимой у нас снег. Летом у нас нет снега.

— Я думал, у вас всегда снег. Наш президент, наверное, у России речку купит.

— Как это?

— У нас Аральское море пересохло, слышал? А в России много речек. Наверное, мы одну купим.

— Почему нет? Купите у России речку. Дело хорошее. А платить чем будете?

— У нас очень умный президент. Мне в армии говорили, что платить будем солью. На том месте, где раньше было море, теперь очень много соли. Мы вам соль, вы нам речку. Пей чай.

— Я не люблю чай.

— Когда купим речку, здесь не так жарко будет.

— Знаешь, кроме жары, у вас еще очень однообразный пейзаж. Не прикупить ли вам на Кавказе какую-нибудь гору?