На Витебском вокзале платформу накрывал громадный, размером с футбольное поле, железный козырек. На нем было множество заклепок. В американских киношках 1930-х годов так показывают возвращение героя с войны. Он идет по пустому перрону, навстречу бежит девушка, цоканье ее каблучков далеко разносится по вокзалу, и все плачут от умиления.

В электричке напротив сидели двое глухонемых. Разговаривать при них звуками казалось нарушением норм приличия. Стекла были грязные, поцарапанные. Глядя сквозь них на Петербург, хотелось, чтобы он поскорее кончился.

В Павловске на перроне стояли девушки. Разумеется, они были вульгарны… все — со стрижеными челочками. От петербургских аналогов красоток отделяли световые века.

Это был такой тихий, неторопливый городок, что даже на автобусные остановки люди выходили лишь затем, чтобы поболтать о погоде. Павловские бабушки, как одна, носили перчатки и говорили не «Спасибо», а «Благодарю вас». У местных мужчин были острые кадыки на прокуренных шеях. Мужчины не понимали, зачем из Петербурга к ним приезжают городские пижоны.

Почему поговорить нужно было именно в Павловске, он не помнил. Может быть, дело в том, насколько красиво здесь осенью.

Они перешли асфальтированную дорогу, заплатили за билет и шагнули на территорию фамильного поместья курносого императора Павла I Петровича.

Было пусто и грустно. Возможно, в тот день они были единственными посетителями русского Версаля. Небо было громадным. Можно я не стану описывать дальше?

Вчера с утра он ходил в дорогой винный магазин на Петроградской стороне, смотрел, сколько может стоить шампанское. Бутылки, как новорожденные поросята, рядами лежали на полках. Они были старые и дорогие. Чтобы никто в этом не усомнился, бутылки были покрыты пылью. Возможно, их покрывали пылью в специальных мастерских.

Денег, чтобы купить вино в подобном магазине, у него не было. Пришлось сходить в «Букинист» на Литейном и продать несколько старых книг, принадлежавших когда-то его отцу.

На совершеннолетие отец подарил ему библиотеку, которую собирал всю жизнь. Теперь, когда нужны были деньги, молодой человек просто кидал в пакет несколько томиков и отправлялся в «Букинист».

Книжный приемщик был жлобом. Купюры он отсчитывал так, словно делился заначкой, предназначенной для покупки необходимого ему героина. Молодой человек купил шампанское, два пластиковых стаканчика и шведскую шоколадку. Позвонил ей, предложил погулять в Павловске.

Неподалеку от входа в парк старушка продавала орехи. В мешочках их лежало больше двух дюжин видов. На одном было написано: «СОЛЕНЫЕ. Белок не кормить!»

Белки появились почти сразу. У них были серые, уже зимние, хвосты. Он все равно попробовал бросить им соленых орехов. Белки осадили его презрительными взглядами.

Аллеи были видны до самого конца — на километры вперед. Ветра не чувствовалось, но листья все равно подрагивали, словно пальцы психопата. Кое-где виднелись присосавшиеся к березовым стволам… как это называется?., наросты?., древесные грибы?., выглядели они, как гномы, насилующие Клаудию Шифер.

Какое-то время он молчал и хмурился. Потом забыл, что хмурится, стал улыбаться, в парке ногами зарываться в груды мертвых листьев, поднимать их с земли, бросать в девушку.

Листья были цвета только что отрезанного сыра. Редкие зеленые смотрелись на фоне желтых как болезнь. Один раз он поднял с земли совсем крошечный листок и подумал, что, наверное, это листик-детеныш.

Потом они обогнули пруд. Вышли на огражденный балкон, висящий над текущей по парку рекой. Внизу начинался XVIII век.

Там стояла желтая, с белыми колоннами беседка… придет ли кому-нибудь в голову беседовать в подобном строении? Еще из земли торчали каменные вазы на постаментах. Семь тысяч раз подряд слева за вазами заходило солнце и начиналась ночь. Возможно, вазам было страшно одним, ночью, в пустом и холодном парке.

Было не просто тихо, а так тихо, как бывает лишь в Павловске той осенью, когда ты знаешь, что скоро окажешься женат, и кроме этого не осталось ничего во всем мире.

Она тоже чувствовала эту тишину… и еще тихий смог над текущей внизу речкой.

Спустя секунду из-за поворота тропинки к реке вырулила толпа тинейджеров в широченных, висящих на бедрах штанах. Из их магнитофона, распугивая белок с серыми хвостами и сшибая листья с кленов, ревел голос Дейва Гэана, советовавшего «Enjoy the Silence».

Девушка тоже понимала по-английски. Улыбнулись они одновременно.

Он протянул ей руку, помог спуститься по грязному склону, из которого торчали камни и сгнившие корни деревьев. На границе парка и спуска к реке, там, где начинались голые и ровные склоны холмов — слишком голые, слишком ровные, скорее всего искусственные, — они отыскали корявое, изгибающееся во всех возможных направлениях дерево. Возможно, дуб. Одна из ветвей отходила от ствола низко, у самой земли, параллельно склону. На нее, как на скамейку, они и сели.