Но даже в эти роковые минуты, когда жизнь его повисла на волоске, Питта поддерживала не иллюзорная надежда, а непоколебимая вера в себя, в Джиордино и в свою удачу. Нет, от помощи Всевышнего он бы тоже не отказался, но это уж на Его усмотрение. Питту изначально претило приветствовать Великое Ничто распростертыми объятиями. И кто бы ни явился по его душу, будь то ангелы или демоны, он твердо решил для себя, что будет драться до конца. А там пускай Большое жюри [8] решает, что перевесит – его хорошие поступки или плохие. Повлиять на исход он в любом варианте не имел возможности, и этот неоспоримый факт был единственной реальностью, четко осознаваемой Питтом в последние минуты перед тем, как окончательно обратиться в ледяную статую.

Если кто-то там наверху замыслил устроить ему испытание, Питт решительно не понимал, в чем же, черт побери, заключается его смысл. Он быстро коченел, постепенно отрешаясь от всего земного и одновременно возвышаясь от простого смертного до человека, вышедшего за отведенные ему пределы. Голова по-прежнему оставалась ясной, мозг работал в нормальном ритме, четко просчитывая шансы и последствия. Он отбросил прочь сгущающийся черный кошмар; физические страдания и тягостные предчувствия утратили смысл и значение. И в этот миг возвышенного просветления все его существо взбунтовалось, наотрез отказываясь признать неизбежность конца. Всякая мысль о смерти внушала такое непреодолимое отвращение, что моментально отбрасывалась и изгонялась, не успев оформиться.

Организм каждой клеточкой взывал: тепла, тепла! Инстинкт самосохранения настойчиво требовал выбросить белый флаг и сдаться, но железная воля помогла Питту вынести еще десять минут этой добровольной пытки. И ни разу за эти бесконечные минуты у него не возникло и тени сомнения в том, что они с Джиордино вытерпят всё до конца и выдержат все испытания – вопреки погоде, вопреки греющимся двигателям, вопреки самим себе, вопреки всему миру. Есть долг, который надо выполнить, а все остальное не имеет значения. Снова смахнув снежное крошево с приборов, он увидел, что стрелки двигаются быстрее и почти приблизились к желанной отметке. «Еще двадцать секунд», – убеждал он себя, и потом снова – «еще двадцать». И вдруг ликующее чувство невероятного облегчения – когда дрогнувшие стрелки коснулись наконец долгожданной черты безопасности.

Питт так замерз, что вряд ли сумел бы раскрыть рот, чтобы окликнуть Джиордино. Но того и звать не пришлось – он сам понял, что настало время, приложив ладонь к решетке радиатора. Пулей вылетел из машинного отделения, захлопнул дверь, перекрыв доступ в кабину бешеной снежной круговерти, убедился, что отопление работает на полную мощность, бес церемонно выволок Питта из кресла водителя, сел на его место и остановил машину.

– Все, хорош прохлаждаться! – решительно заявил Джиордино, с болью в сердце отметив про себя, что его лучший друг балансирует на грани смерти от переохлаждения. – Ты уже достаточно потрудился на благо человечества, пора и отдохнуть. Сейчас я отведу тебя вниз, прислоню спинкой к одной теплой решетке, а ножками к другой – и сразу согреешься.

– «Корабль снегов», – прохрипел Питт, с трудом шевеля замерзшими губами. – Держи его на курсе.

– Не переживай. Дядюшка Ал не хуже твоего справится с этим бегемотом.

Удобно устроив напарника на полу между двумя дизелями, Джиордино вернулся в обледеневшую кабину, сел за штурвал и включил первую скорость. А минуту спустя красный вездеход уже продирался напрямик сквозь шторм и метель со скоростью двадцати четырех миль в час.

Согласное тарахтение дизелей, снова работающих нормально, звучало для ушей Питта лучше всякой музыки, словно песня возрожденной надежды. Никогда в жизни не было ему так хорошо и покойно, как сейчас. Он купался в волнах горячего воздуха, щедро нагреваемого двигателями, жадно поглощая живительное тепло каждой клеточкой тела. Вновь забурлила и побежала по жилам оттаявшая кровь, и Питт позволил себе немыслимую роскошь просто расслабиться и подремать полчасика, твердо зная, что штурвал «корабля снегов» в надежных руках.

И уже на грани засыпания болезненно кольнула вдруг тревожная мысль: успели высадиться штурмовые группы спецназа, или десант накрыло снежным зарядом и они теперь заняты исключительно тем, что пытаются выжить поодиночке?

Подобно беспёрому птеродактилю, парящему над мезозойским ландшафтом, «Макдоннел-Дуглас С-17» без опознавательных знаков, кроме маленького звездно-полосатого флажка на хвостовом стабилизаторе, летел над океаном жемчужных облаков, укрывших плотным непроницаемым слоем ослепительно белые льды и снега Антарктиды.

Капитан ВВС Лайл Стаффорд, сидя за штурвалом в пилотской кабине самолета, летящего над замерзшим континентом, чувствовал себя так же комфортно, как у себя дома. Обычно он совершал регулярные рейсы между Крайстчерчем в Новой Зеландии и американскими полярными станциями, рассеянными по всей Антарктиде, перевозя ученых, оборудование и провиант. Но на этот раз контингент пассажиров заметно отличался от того, к которому он привык. Кому-то понадобилось срочно доставить спешно сформированные штурмовые группы на ледник Росса и выбросить их над побережьем залива Окума в районе расположения обогатительного предприятия «Дестини Энтерпрайзес».

Внешностью Стаффорд больше походил на пресс-секретаря процветающей фирмы, чем на полярного летчика. Аккуратно подстриженные седеющие волосы, уверенная манера держаться и легкая доброжелательная улыбка на породистом лице. Он с неизменной готовностью принимал участие во всех благотворительных кампаниях и акциях, проводимых под эгидой ВВС. Во время полета Стаффорд, как правило, читал книгу, пока второй пилот, лейтенант Роберт Брэннон из Калифорнии, такой долговязый, что в пилотском кресле его колени задирались чуть ли не до подбородка, вел машину и следил за приборами. Капитан неохотно оторвался от чтения, выглянул в боковой иллюминатор, потом бросил взгляд на дисплей ГНС.