Мое зрение обострилось необычайно, я замечаю брошенную кем-то, возможно, смертельно раненным Элеонорой бойцом, гранату еще в полете.

Тяжелый овал гранаты исчезает, не долетев нескольких сантиметров до стройных ног девушки, вместо него расцветает пышный цветок ослепительного, оглушающего пламени. Клянусь – я увидел взрыв до того, как потерял сознание...

...Я очнулся в темноте. В полной темноте, неспособный глубоко вздохнуть и пошевелиться. Взрывной волной, как метлой, на меня швырнуло трупы солидного мужчины с раскуроченной автоматной очередью макушкой вместо ондатровой шапки, тщедушного очкарика и того, что осталось от Элеоноры. А сверху кучу-малу трупов присыпало щебенкой. Берсеркер во мне умер, дух Тора улетучился, но я пока живой. Пока...

Первая мысль после возвращения сознания – об Элеоноре. Зачем она включилась в игру? Ведь мы планировали, что я один выступаю в роли камикадзе. Я убиваю Баранова, меня расстреливают снайперы или автоматчики, и все, конец, занавес. За кулисами Элеонора выражает свои соболезнования по поводу случившегося, мол – вакцина оказалась слишком дурманящей, боец сошел с ума, творец вакцины оказался в зоне досягаемости, и его, образно говоря, творение убило создателя. В крайнем случае пришлось бы оправдываться Ли, доказывать, дескать, он случайно толкнул меня в сторону Баранова. В крайнем случае Элеонора предложила бы продавцам солидные отступные, быть может, ее и Ли взяли бы в заложники, но... Но все произошло иначе, чем мы задумали. Быть может, до начала спарринга один из продавцов – молодой человек с интеллигентным лицом или худосочный очкарик – сказал Элеоноре нечто такое, что заставило ее пойти на крайний риск. А Ли, видя прыть хозяйки, оперативно вписался в ситуацию. Например, Элеоноре сказали: мол, случись чего экстраординарное, и ее замучают пытками. Или... Впрочем, к чему гадать? Не исключен вариант, что у женщины просто не выдержали нервы. Все-таки женщина...

Я поднапрягся, шевельнул ногой. Шевеление отозвалось нестерпимой мукой в каждой клеточке, в каждом атоме телесной оболочки, я вновь потерял сознание...

Второй раз меня вернула из забытья боль еще страшнее, чем та, что лишила меня чувств. Хвала Будде, дедушка учил, как бороться с врагом по имени боль. Предстоял долгий поединок, но прежде я попытался понять, отчего до сих пор живой, отчего меня не добили?

Элеонору сразила граната. Конечно, и Ли тоже погиб – снайперы свое дело знают. Погибла и вся руководящая верхушка противника, и многие из рядовых вражеских солдат. А оставшиеся невредимыми и без командования рядовые спешно ретировались с арены боевых действий. Проще говоря – бежали подальше и побыстрее от скопления покойников и от того кургана трупов, под коим был погребен я. Весьма вероятно, полоснули очередями в останки над моим израненным телом, и не удивлюсь, если свинец контрольных выстрелов утяжелил меня граммов этак на девяносто. Интересно, как спаниель-нюхач? Выжила безвинная тварь или нет? Хочется верить, что выжила... Выживу ли я, тоже интересно, но гораздо меньше. Постараюсь выжить, разумеется, хотя шансов до смешного мало...

Поединок с болью я проиграл. Я проигрывал его раунд за раундом, проваливаясь в небытие с каждым разом все глубже и глубже...

И я перестал бороться...

И я удивился, когда услышал голоса...

И глаза мои, как я думал, закрывшиеся навсегда, открылись...

И я увидел розовое пятно...

И розовое пятно обрело очертания...

И я узнал Корейца...

Я открыл глаза. За окном, за шторами, занимался рассвет, электронные часы на прикроватной тумбочке подмигивали двоеточием секунд между цифрой «четыре» и двумя пятерками. Пора вставать. Мне пора, а Клара пускай еще поспит.

Как можно осторожней я переложил женскую головку со своего плеча на подушку, сел тихонечко, точнее – попытался перейти из положения лежа в позицию сидя как можно тише, но, увы, капризная панцирная кровать, сволочь казенная, мерзко заскрипела фальцетом, чтоб у нее все пружины ржавчина съела!

– Ты куда?.. – проснулась Клара, приподнялась на локотке.

– Спи, – я погладил здоровой рукой растрепанные волосы женщины, – еще нет и пяти, спи, а мне пора на свидание.

– На свидание? – Локоток устал держать стройное тело, затылок любимой смял наволочку, губы улыбнулись. – А ну-ка признавайся, коварный, как зовут разлучницу? Ну?

– Слабохарактерность, – признался я чистосердечно. – Гусар попросил о встрече в пять тридцать, и я, мягкотелый, не смог ему отказать.

– У тебя свидание с мужчиной? – озорно сверкнули красивые глаза из-под густых ресниц.

– О мадам! – Моя рука прекратила гладить пух ее волос. – О, какая же вы испорченная, право! – Я скорчил обиженную физиономию. – Как же вам не стыдно. – Я встал и похромал к двери. – Ну ладно б еще обо мне вообразить этакую гадость, но подозревать в содомии капитана Гусарова... Ужас!

Я вышел из спальни, прикрыл за собой дверь, и шутовское выражение исчезло с моего нового лица, с лица, к которому я все никак не привыкну. Клара в последнее время стала чаще улыбаться и балагурить, и мне ей вторить да подыгрывать все труднее и труднее. Она уверовала, что все напасти в прошлом, я же в этом совсем не уверен. Само собой, я рад ее улыбкам и озорным чертикам в красивых глазах, но...

Открылась дверь детской, в коридор выглянула Машенька, и пришлось срочно загонять мрачные мысли в подкорку. Прикидываться оптимистом перед ребенком гораздо сложнее, чем перед взрослым.

– Привет, егоза! – Я подмигнул задорно Машеньке и, спохватившись, спрятал правое предплечье, заканчивающееся культей, за спину. – Привет! – помахал девочке пальцами левой, целой, так сказать, руки. – Не спится, егоза? Или пи-пи захотелось?

– Я к маме хотю, – Машенька покосилась на дверь у меня за спиной. – Мозна?