Толик смачно сплюнул, сильно треснул кулаком об стенку и заматерился. Он больше не плакал.

– А мне намекнул, дескать, спать ляжет, – произнес я задумчиво, переваривая услышанную историю.

– Ни хера подобного! Помчался мои бабки откапывать. Вернется к утру и... ну, и... сам знаешь...

Толик замолчал. Молчал и я. Тишина длилась долго. Я первым не выдержал, спросил:

– И чего мы с тобой будем теперь делать, старина?

– Драться.

– Чего?! – Я не поверил своим ушам, может, ослышался или не так понял старого друга. – С кем драться?

– Между собой.

– Толя, ты в своем уме? – Я шагнул к нему, но Анатолий вдруг закричал:

– Стой на месте, Стас! И не мечтай меня обмануть! Подойти с разговорчиками и чиркнуть по горлу ножичком – идейка подходящая, но и я не лыком шит, Стасик, не надейся.

Я остановился в нескольких шагах от Толика. Он держался стены и в темноте представлялся большой черной массой. Надо мной прозрачный потолок и звезды. Меня лучше видно...

«Ни фига себе! Я уже рассматриваю диспозицию с точки зрения схватки с Толиком. Автоматически произвожу предварительную оценку собственных действий, оцениваю плюсы и минусы своего местоположения!.. Выходит, сумасшествие – штука заразная». Эта мысль, промелькнувшая в голове, удивила и отрезвила. Я вскинул руки, демонстрируя пустые ладони, и заговорил с Толиком вкрадчиво, как говорят с разбушевавшимся вдруг пьяницей:

– Какой ножик, приятель? О чем ты? Нету у меня никакого ножика. Я не собирался и не собираюсь с тобою драться, поверь. Неужели ты не понимаешь, друг, – утром и так, и сяк нас пристрелят. Хоть двоих, хоть одного. Неужели ты думаешь, что эта сволочь со шрамом оставит в живых свидетеля своих забав? Толя, опомнись!

– Держишь меня за придурка? – Толя говорил зло, почти яростно. – Мне сказали, что у тебя остался нож, которым орудовал Леха. Мне сказали, что у тебя был выбор – драться с китайцем или драться со мной, и ты выбрал меня!

– Откуда ты знаешь, что тебе сказали правду? – Я говорил нарочито спокойным голосом, оставаясь абсолютно неподвижным.

– Захар согласился драться с Лешкой. Ты согласился драться со мной. И не нужно водить меня за нос, Стас! Кто мы друг другу? Старые знакомые, больше десяти лет не виделись. За десять лет у человека все меняется, все клетки. Даже кости меняются!..

– Ладно, Толик! Пусть так. Мы друг другу никто. Каждый за себя. О'кей. Однако у нас общий враг. Он обманывает нас обоих. Или ты свихнулся окончательно и веришь, что, убив меня, утром обретешь свободу и деньги. Подумай, Толя! Он обещал деньги в довесок к свободе. Отобрал все твои сбережения и вдруг вернет? Так это следует понимать, да?

– Опять ты про деньги. Мне он не обещал никаких денег! Гарантировал не трогать жену и дочку, если я тебя замочу. Отпустить меня тоже не обещал и не отпустит. Но и то, что дочь с женой оставит в покое, для меня, Стас, уже много... Для меня это самое главное... Хрен с ним, пусть пристрелит. Жена решит – заказное убийство. Она все время боялась заказных убийств, а я объяснял, что не того полета птица, чтоб меня заказывать... Жена будет думать – продал квартиру за долги и все равно погиб. Поедет жить к своей маме. У меня хорошая теща, внучку любит...

Когда Анатолий заговорил о жене и дочке, голос у него изменился. Яростные нотки исчезли, он говорил о своих домочадцах не для меня, просто думал вслух... И мысли его были здравыми, я не мог этого не признать. Будь у меня по-настоящему дорогие мне люди, тоже, наверное, пошел бы ради них на все. Тем более выбора все равно нет. Замочит Толик Стаса Лунева по прозвищу Седой – останется у господина Иванова хотя бы надежда, что его домашние не станут игрушками сумасшедшего. «Надежда умирает последней» – как поется в одном пошлом попсовом шлягере...

Толик возле стены зашевелился. Сам не знаю, почему, я отступил на несколько шагов. Хотя к чему лукавить? Я отступил, чтобы иметь запас времени на маневр. Теперь я знал – драки со старым приятелем не избежать. Если он ударит меня по правой щеке, левую я уже не успею подставить. Удар у Толика, ого-го, учитывая его массу.

– Доставай свое оружие, Стас!

Свет звезд, просачивающийся через прозрачный потолок, и светом-то по большому счету называть нельзя, но все же я заметил, как в руке у Толика что-то блеснуло.

– Толя, у тебя есть нож?

– Как и у тебя, Стас!

– У меня ничего нету, Толя, никакого оружия, честное слово!

– Что ж... Тем хуже для тебя, Стас!

Огромный, черный силуэт отделился от стены и двинулся на меня. Блеснуло еще раз и померкло, исчезло во мраке лезвие ножа. Есть у меня перспективы одолеть Анатолия в неравном поединке? Ни фига у меня нет, кроме надежды, что он совершит какую-нибудь глупую ошибку, фатальный просчет. Надежда умирает последней. Эх, если бы удалось отобрать у него нож, заломать и, удерживая на болевом захвате, поговорить, вразумить...