— Вот именно, — Тура стоял, держа руки в карманах и раскачиваясь.

Эксперт-криминалист уже выдернул из розетки вилку электрочайника, подключил переносной микроизлучатель, навел на купюры.

— Ну, вот… — констатировал он. — Хорошо видно слово «взятка» и подписи понятых…

— Покажи, пусть понятые убедятся, — сказал майор. Эксперт показал деньги понятым. Они молча смотрели.

— Они?

Согомоныч заметил:

— Что мы знаем? Нам сказали расписаться — мы расписались…

— Ну как же! — прикрикнул на него майор, подойдя вплотную.

Тура спросил уголовного вида «взяткодателя:

— Где же ты дал мне эти деньги, страдалец? В комнате?

— Да!

— Где именно?

— Здесь, — тот огляделся, ткнул в первый попавшийся угол.

Тура обернулся к Смирнову.

— И тут вы сразу ворвались! Я здесь! А деньги оказались в прихожей, в кителе…

— Это уж кто как ухитрится… — нагло рассмеялся капитан, кладя деньги на стол. — Надо тебя спросить…

Тура хотел рвануться, но с обеих сторон его уже держали.

— Ты зла не держи, подполковник! — Капитан подошел совсем близко. — Умей проигрывать. Вчера ты долбал, сегодня тебя. Давай петушка, чтоб все по-хорошему…

— Давай! — Тура подался на полшага назад, сцепил кулаки снизу вверх, словно цепом, врезал смаху ему в подбородок — голова капитана мгновенно запрокинулась.

Сплетенные маховики Туры взлетели вверх и снова с силой обрушились, на этот раз уже вниз.

— Держи!

Капитан упал.

Тура расставленными локтями успел врезать под ребра стоявшим по бокам, а ногой тем временем достал подбородок стоявшего впереди майора Смирнова…

Развить успех Туре не удалось — все находившиеся в квартире, мешая друг другу, разом бросились на него.

В дежурке Буракова уже ждал конвой, приехавший с автозаком. Машину поставили в нескольких метрах от входа, во дворе.

Солдаты замкнули на руках у Буракова наручники, стали выводить из дежурки.

Коллеги Буракова образовали живой коридор — несмотря на обвинение в предательстве, Бураков вызывал у многих сочувствие.

Когда Буракова уводили, он обернулся к Силову, с которым перед этим разговаривал в его кабинете, наверху, старший опер выглядел растерянным. На нем, была форменная сорочка без погон, серые милицейские брюки с выпоротым из них кантом.

— Пусть мне дадут в камеру бумаги, карандаш… Я обо всем напишу! — крикнул он.

Старший конвоя грубо толкнул его в спину, но Бураков упирался, продолжал говорить. Он словно боялся опоздать.

Из окон соседних домов смотрели, как его арестовывают, как заталкивают в автозак.

— …Если работать в милиции, — крикнул он Силову, — быть честным нельзя, надо было объявить нам при приеме на службу!

В последний раз он обернулся уже в дверце автозака, крикнул Силову:

— Постарайся переправить меня на другой берег…

Конвой втолкнул его внутрь. Автозак отъехал. Силов, наблюдавший за происходящим, словно очнулся от сна, он обернулся к дежурному.

— Саматов говорил, куда едет?

— Ему позвонил какой-то человек — сказал, что там у него дома гость…

— Гость?

— Да. И он уехал, — объяснил дежурный.

— Давно?

Дежурный посмотрел на часы.

— С полчаса… Сам не пойму! Ему скоро в обком! К Первому! Меня еще раз предупредили.

Силов уже принял решение.

— Орезов! — позвал он. — В машину! Едем…

У дома Туры Силов и Орезов выскочили из машины, бросились во двор.

Несколько людей пенсионного вида — мужчин и женщин — прислушивались к шуму в квартире. Оттуда доносился треск ломаемой мебели, звон бьющейся посуды.

Рядом со входом стоял милиционер.

— Туда нельзя! — он перегородил дорогу Силову. Тот молча отстранил его рукой.

Дверь в квартиру Туры была закрыта изнутри. Силов на секунду задумался, отошел, затем с разбега плечом ударил в дверь.

Силов влетел в квартиру вместе со сломанной дверью.

За ним вбежал Орезов.

В центре комнаты несколько человек, мешая друг другу, заламывали Туре руки, пытались держать за ноги. Саматов извивался; ему удавалось то освободить руку, то достать ногой кого-то из нападавших.