Шрифт:
Море народа на улицах. Окна, заборы, кровли, едва зазеленевшие деревья бульваров – все, все покрыто людьми. Ступить, что называется, негде! Все машет руками, кивает головами, все кричит:
– Да здравствует Александр, да здравствуют русские!
– Да здравствует Вильгельм! Да здравствует император Австрии!
– Да здравствует Людовик, да здравствует король!
– Покажите нам прекрасного, великодушного Александра! – кричали красивые женщины, цепляясь за упряжь офицерских коней, так что один из молодых воинов принужден был приостановиться, чтобы ответить учтиво:
– Mesdames, le voilа, en habit vert, avec le roi de Prusse [108] .
– Mais, monsieur, on vous prendrait pour un Francais! [109] – восхитилась дама.
– Много чести, мадам. Я этого не стою, – улыбнулся русский, но дама и в толк не могла взять, о чем он говорит, продолжая комплимент:
– Mais c’est que vois n’avez pas d’accent [110] . – И тут же снова во все горло закричала: – Vive Alexandre, vivent les Russes, h'eros du Nord! [111]
108
Сударыни, вон он, в зеленом мундире, рядом с прусским королем (фр.).
109
Но, сударь, вас можно принять и за француза! (фр.)
110
Это потому, что вы говорите без акцента (фр.).
111
Да здравствует Александр! Да здравствуют русские, герои севера! (фр.)
Казак этого офицера, не отстававший от него ни на шаг, задумчиво проговорил:
– Ваше благородие, они с ума сошли!
– Давно! – ответил офицер, помирая со смеху.
Они тронули коней и кое-как воротились на свои места.
Тем временем государь среди волн народа остановился у Елисейских полей, и Триумфальная арка, этот символ славы Бонапарта, смиренно изготовилась принять его.
Молодой офицер глаз не мог отвести от арки, от ее массивных серых стен, тяжелых перекрытий, помпезных барельефов.
– Как в сказке сказывается: зашли за тридевять земель, в тридесятое царство! – воскликнул казак; офицер, бросив ему беглую улыбку, ответил:
– Твоя правда, Степан! – и вновь обратил свой взор на серый гранит арки.
Невольно снял треуголку. Легкий, уже теплый ветерок ерошил его светло-русые волосы, играл ими, то открывая, то вновь прикрывая рваный шрам на виске.
Офицер быстро надел треуголку и подумал, что такая же арка должна стоять и в Москве, на той дороге, по которой уходил из русской столицы Наполеон, а потом вступали наши войска. Две арки, начало и конец пути, поражение и победа…
– Аргамаков! – окликнул его товарищ. – Ты только погляди!
Волны народные трепетали, колыхались, бились вокруг величественного и приветливого императора русского, который, как никто другой из государей союзных держав, привлекал восторженное внимание; и стар, и млад, и простолюдин, и первостепенный парижский житель – всяк норовил схватить царя за руку, за колени, за одежду, хотя бы за стремя, чтобы снова и снова воскликнуть:
– Vive Alexandre; а bas le Tyran! [112] Да здравствуют наши избавители!
112
Да здравствует Александр, долой тирана! (фр.)
– Государь очень неосторожен, – неодобрительно пробурчал офицер, но Аргамаков успокоил его улыбкой:
– Истинное величие в доброте и бесстрашии.
С трудом оторвав восторженный взор от царя, он принялся оглядывать толпу, улыбаясь в ответ на улыбки, взмахивая рукой в ответ на приветственные жесты, любезной улыбкой встречая всяческие благоглупости, летевшие со всех сторон:
– Посторонитесь, господа, артиллерия! Какие длинные пушки, длиннее наших!
– Какая большая лошадь! Степная, верно!
– Посмотри, у него кольцо на руке. Верно, и в России носят кольца.
– Отчего у вас белокурые волосы?
– От снегу! – ответил Никита первое, что пришло в голову, и подумал: «Не знаю, от тепла или от снегу, но вы, друзья мои, давно рассорились со здравым рассудком!»
– Отчего они длинны? В Париже их носят короче. Великий артист, парикмахер Дюлон, обстрижет вас по моде.
– И так хорошо! – заступилась другая женщина, и Никита подарил ей беглую улыбку. Наслышанный о красоте и прелести француженок, он сейчас чувствовал себя обманутым. О да, они прелестно одеты, у всех искрятся весельем глаза, они задорны, милы, пикантны, соблазнительны, очаровательны… куколки! Цветочки! Игрушечки! Безделушки! В них нет завораживающей, тихой прелести соединения достоинства и неукротимости, не чувствуется пламени, мерцающего в ледяном сосуде… это есть только в русских женщинах.
И офицер, глядя на хорошеньких парижанок, вдруг ощутил острую тоску по родине и такую печаль по навек утраченному, что тихонько застонал, как от мучительной, внезапной боли. Его затуманенные воспоминаниями глаза скользили по кокетливо причесанным головкам женщин, спешивших приблизиться к государю и преподнести ему весенние цветы, как вдруг некое золотистое облако привлекло его внимание.
Это был букет нарциссов, такой огромный, что женщина, несшая его, прижимала его к себе, как заботливая мать – ребенка, однако цветы все равно рассыпались в разные стороны. Она и сама была золотоволосая, и сиял этот букет так, что Аргамаков на мгновение допустил поэзию в свое оледенелое сердце и подумал, что все это, вместе взятое, похоже на солнышко, едва взошедшее и щедро рассыпающее вокруг свои золотые лучи. Вьющиеся, непослушные пряди упали на лицо женщины, и она отбросила их нервным, трепетным движением, выронив еще несколько цветов.