Этот чужой голос подтвердил догадку Никиты. Но чей, чей это голос? Где он мог его слышать?

– И ничего не бойся, – продолжала та женщина. – Тебя будут охранять. С тобой пойдут трое наших, они расчистят тебе дорогу к царю и помогут потом уйти от преследования. Но берегись, берегись, Анжель! Если ты вздумаешь улизнуть или кликнуть на помощь русских, знай: за тобой будут неустанно следить! Весть о твоем предательстве тотчас достигнет меня. И тогда… ты понимаешь, что будет тогда!

– Вы не сможете, нет, мадам Жизель, вы не будете так жестоки! – рыдала Ангелина.

«Мадам Жизель! – наконец-то понял Никита. – Это голос проклятой шпионки! Значит, именно она замыслила сие страшное злодеяние! Да, на ее милосердие нечего надеяться!»

– Разве ты меня не знаешь? – подтвердили его предположения металлические нотки в голосе мадам Жизель. – Я сдержу слово и отпущу тебя с ребенком, когда дело будет сделано. Или… или… нет, Анжель, лучше не испытывай судьбу. А сейчас – выпей вот это. Тебе станет легче, все покажется так просто!..

– Так и есть – каким-то зельем опоили молодку! – прервал возмущенный Степан этот страшный спектакль. – Ну да ничего! Говорят, на каждую отраву свое лекарство имеется!

С этими словами он снял с пояса фляжку, отвинтил крышечку и, прежде чем Никита успел его остановить, с такой силой прижал край к губам Ангелины, что она, отшатываясь, запрокинула голову – и невольно сделала несколько глотков. Мгновение она стояла не дыша, глядя в одну точку, потом закашлялась, зашлась, пытаясь перевести дух. Перепуганные Никита и Степан трясли ее и били по спине, пока Ангелина не вздохнула глубоко, не выпрямилась – и не открыла омытые слезами синие, изумленно-испуганные глаза.

– Верное дело! – в восторге крикнул Степан. – Я знал, знал! Разве басурманское пойло выстоит против нашего, с русской винокурни?

И он умолк, смахнул невольную слезу, видя, как его барин и эта «лебедка белая» вдруг шагнули друг к другу, протянув руки, – да так и замерли, сплелись взорами…

– Эх, что стоять! – Степан сорвал с головы шапку, шлепнул себя ею по колену. – Хватай ее, барин, да целуй крепче! – И словно для того, чтобы показать, как это делается, он выдернул из толпы первую попавшуюся красотку в чепце и белом передничке, залепил звучный поцелуй в свежие губки – и отшвырнул почти лишившуюся чувств парижанку обратно в толпу.

Ангелина и Никита не видели, не слышали ничего, неотрывно смотрели друг на друга, словно не веря глазам, пока Степан, и в умилении не утративший способности трезво мыслить, не схватил обоих, не встряхнул хорошенько:

– Чего встали! Девчонку-то спасать надобно!

Ужас вновь выбелил лицо Ангелины. Она оглянулась – и как раз вовремя, чтобы поймать взором фигуру «Робеспьера», бегущего по проулку.

Значит, он не исчез – просто затаился. Высматривал, подслушивал, а теперь…

– Он бежит сказать, сказать… – Она задохнулась, но все было ясно и без слов: страж Ангелины спешил доложить той, которая его послала, что покушение сорвалось – и теперь настало время расплаты.

Все, что происходило дальше, слилось в сплошной поток событий, свершавшихся как бы даже и без участия людской воли, а по милости или, напротив, нерасположению Провидения. Никита и Ангелина со всех ног побежали в проулок, но «Робеспьер» уже скрылся за углом.

– Стойте! Стойте! – закричал кто-то сзади по-русски, а потом раздалось цоканье копыт, и их догнал Степан верхом на своем коне, ведя в поводу скакуна Никиты.

Словно перышко, тот забросил в седло Ангелину, вскочил сам и дал шпоры.

Они миновали проулок, выехали на улицу Трех Трактиров – и наконец увидели беглеца, опять поворачивающего за угол.

– Ох, уйдет, уйдет! – закричала Ангелина, порываясь соскочить на ходу, но Никита железной хваткой притиснул ее к себе.

– Ничего, не бойо-сь! – просвистел сквозь стиснутые зубы и снова дал шпоры коню. Слезы Ангелины упали на руки, стиснувшие поводья.

«Дочь. Ее дочь! Кто ж отец?» – мелькнула ревнивая мысль, да и пропала. Сейчас все это было неважно. Сейчас вообще все на свете было неважно, кроме одного: возлюбленная, единственная в мире, вновь рядом, но сердце ее окаменело печалью, глаза застилает пелена слез – значит, надо любой ценою утолить ее печаль и осушить слезы, чтобы только от счастья трепетало сердце, только от страсти туманились синие глаза. Так понимал слово «любовь» Никита Аргамаков – и поступал сообразно своему пониманию.

Они мчались по Парижу, ни на миг не теряя из виду беглеца, который против воли, пытаясь выполнить приказ и спастись, указывал им дорогу туда, где была запрятана дочь Ангелины. «Робеспьер» кидался в подворотни, пытался бежать проходными дворами, таиться за кучами мусора, но, как ни тщился, не мог ускользнуть от двух резвых коней, наконец-то настигших его близ двухэтажного особнячка, стоящего в глубине двора, под прикрытием пышно разросшихся акаций.

«Робеспьер» позаботился запереть за собою калитку на засов, но лихие скакуны перескочили кованую оградку, даже не задев верхушек, и копыта их грозно зацокали по мощеному двору. «Робеспьер» оглянулся через плечо – Никита перехватил его горящий ненавистью взор – и, воздев руки, прокричал сорвавшимся голосом что-то нечленораздельное.