— А что это за старая серая кофта? У тебя есть красный меховой жакет, за который умереть не жалко, — говорю я. — Честное слово, Магда, по-моему, ты себе вместе с волосами половину мозгов отстригла. Как можно менять свой облик из-за того, что болтают какие-то сопливые мальчишки?

— Здравствуйте! — говорит Надин. — Ты хоть слышишь, что говоришь, Элли? Одна-единственная сопливая девчонка на конкурсе обозвала тебя жирной, и ты тут же, не сходя с места, ударилась в анорексию.

— Чепуха, — говорю я, отчаянно краснея. Я и не знала, что Надин тогда услышала. — И нет у меня никакой анорексии. Вот, только что я съела здоровенную масляную лепешку. Спорим, в ней не меньше четырехсот калорий.

— Ты только подтверждаешь то, что я сказала, — говорит Надин. — Да ты посмотри на себя, Элли! Ты так похудела. — Она разглаживает джемпер у меня на животе. — Посмотри, Магда, смертельный номер: девочка, исчезающая на глазах у изумленной публики.

— Ой, Элли. Ты сама ненормальная. Тебе совсем не идет быть такой тощей, — говорит Магда.

Тощая! Ого! ТОЩАЯ! Я, конечно, не тощая. Мне до этого еще худеть и худеть, но все-таки…

— Вы себе не представляете, как это страшно, — говорит Надин. — Как будто в моих лучших подружек вселились инопланетяне. В "Секретных материалах" и то не найдешь ничего подобного.

— Ты сама изменила свой облик, когда пошла на конкурс журнала "Спайси".

— Не напоминай! — Надин бросает в меня недоеденный кусочек лепешки.

— Кстати, что за ужасная вещь с тобой случилась, Надин?

— О боже, — говорит Надин. — Обязательно надо рассказывать?

— Да!

— Ну, просто… В прошлую субботу, когда я не могла пойти с тобой, Магда, я на самом деле поехала в город, в то место.

— Какое место?

— В студию.

— Ой, да ты что! В фотостудию? Поехала к тому скользкому типу, который дал тебе свою визитку? Ой, Надин, ну, ты совсем чокнутая! И что, он хотел снимать тебя в непристойном виде?

— Да нет, умница ты наша. Он сделал вполне приличные снимки, в одетом виде, — говорит Надин. — У меня теперь есть портфолио. И взял только полцены. Правда, я не догадывалась, как это много — полцены. Пришлось потратить все деньги, которые мне подарили на Рождество.

— Тогда в чем дело? — спрашивает Магда. — Это же хорошо, правда?

— Это-то хорошо. Плохо то — мало сказать, плохо — ужасно, чудовищно! — что моя мамуля и кошмарная выпендрежница-сестричка поехали со мной. Мамуля заметила, что я собираюсь удрать в субботу утром, и пожелала узнать, куда я направляюсь и зачем я себя изуродовала, оделась во все черное, сделала готический макияж, просто курам на смех. Она так меня довела, что я сама не заметила, как выболтала, что меня пригласили на персональную фотосессию. Я хотела просто утереть ей нос, чтобы она заткнулась, и очень зря, потому что, когда она мне наконец поверила, то начала добиваться, чтобы ей тоже ехать со мной. Она сделала поспешные выводы, точно так же, как и вы, девчонки. Сказала, что должна присутствовать, а иначе она меня не отпустит. Пришлось согласиться, но это значило, что нужно тащить с собой еще и Наташу, потому что папа отправился на свой дурацкий гольф…

— И что, Наташа принялась изображать из себя Ширли Темпл [7] 7 и опозорила тебя в студии?

— Хуже. Гораздо хуже, — говорит Надин. — Сперва-то ее тошнило после автобуса, так что она приткнулась к маме и помалкивала, как будто стесняется, такой милый ребенок. И все смотрит на меня своими крошечными глазками. Такое странное ощущение, когда стоишь под этими раскаленными прожекторами. И тушь потекла. Я и правда немножко перестаралась, видели бы вы мои веки, но и тут тоже вышла ошибка. Он сказал, что я, пожалуй, зря сделала такой упор на готический стиль.

— Но он же сам тебе сказал держаться готического стиля.

— Да, но он сказал, что я поняла его слишком буквально, и вообще, мода меняется. Одно время в журналах приветствовали всякие завихрения и странности, а теперь ключевое слово — "здоровый образ жизни". Можете себе представить, как я себя чувствовала, но не могла же я стереть макияж, сорвать с себя одежду и все переделать заново. Он сказал, ничего страшного, у меня все равно эффектный вид, и стал фотографировать, но толку все равно не вышло. Он мне все говорил: "Бэби, сделай-ка, чтобы было УХ!".

— Вот дебил!

— Нет, я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Такой особый, искрящийся взгляд, как будто у тебя внутри вдруг включили электрическую лампочку, но у меня лампочка все время гасла. Ну подумайте, разве возможно сексуально изгибаться и зазывно улыбаться на глазах у собственной матери и младшей сестренки? Чувствуешь себя полной дурой. Тем более что и вид у меня был совсем неподходящий. Наверное, выйдут не фотографии, а ужас что.

— Значит, он сам и виноват, — возражаю я.

— Нет, подождите. Под конец, когда он понял, что ничего у нас не получается, он сказал, можно и заканчивать, но у него еще оставалось несколько кадров. Он спросил мамулю, не хочет ли она получить в придачу несколько семейных снимков или, может быть, пару фотографий малышки, раз уж она так хорошо себя вела.

— Ага, — говорю я. — Догадываюсь, что будет дальше.

— Правильно догадываешься. Наташа встала перед камерой, и тут не то что лампочка, включился целый маяк, а из ушей посыпались фейерверки. Она и улыбалась, и губки надувала, и дрыгалась, и вихлялась, и фотограф совершенно обезумел. Про меня он моментально забыл. Начал новую кассету с пленкой, снимал Наташу без конца, сюсюкал с ней и ни разу не напомнил, что надо сделать УХ! У нее и так этого добра столько, что меня просто размазало по стенке.