Шрифт:
— Никто этого не знает?
— Никто. Я знаю, что у Клариссы большие неприятности и что она предпочитает во всем тайну.
— Можно ли мне ее видеть?
— Сейчас она спит. Доктор запретил волновать ее.
— Врач не беспокоился за ее здоровье?
— Он боится горячки, нервного возбуждения или какого-нибудь припадка, в котором больная повторит свою попытку. И на этот раз…
— Что надо, чтобы избежать этого?
— Одну или две недели абсолютного покоя, а это невозможно, пока Жак…
Люпен прервал ее:
— Вы думаете, что если ей вернуть ее сына?..
— Ну да, конечно, тогда нечего бояться!
— Вы уверены?.. Вы уверены?.. Да, конечно, очевидно. Ну, хорошо, когда госпожа Мержи проснется, вы скажете ей от моего имени, что сегодня вечером раньше полуночи я приведу ей ее сына. Сегодня вечером, до полуночи. Мое обещание совершенно точно.
При этих словах Люпен быстро вышел из дому, сел в автомобиль и крикнул шоферу.
— В Париж, сквер Ламартин, к депутату Добреку.
Смертный приговор
Автомобиль Люпена представлял собой не только кабинет, снабженный книгами, бумагой, чернилами и перьями, это было, кроме того, жилище актера с ящиком для грима, чемоданом, наполненным разнообразной одеждой, и другим ящиком, где были разные аксессуары трансформатора, зонтики, трости, галстуки, очки и тому подобное, одним словом, все, что позволяло ему преображаться с головы до ног.
Около шести часов вечера у дома Добрека позвонил несколько полный господин в черном пальто и цилиндре, в бакенах и очках на носу.
Привратница проводила его до подъезда, куда вышла вызванная звонком Виктория.
Он спросил ее:
— Может ли господин Добрек принять доктора Верна?
— Господин у себя в комнате и в это время…
— Передайте ему мою карточку.
Он написал на полях слова:
«От г-жи Мержи», и повторил:
— Возьмите, я не сомневаюсь, что он примет меня.
— Но… — проговорила Виктория.
— Ах, пойдешь ты, наконец, старуха!
Она обмерла и пробормотала:
— Ты… Это ты!
— Нет, Людовик XIV.
И, толкнув ее в угол передней, сказал:
— Слушай… Как только я окажусь с ним вдвоем, зайди в свою комнату, забери вещи и моментально удирай.
— Что?
— Делай, что тебе говорят. Ты увидишь мой автомобиль недалеко на бульваре. Ну скорей, доложи обо мне, я подожду в конторе.
— Но ведь ничего не видно.
— Освети.
Она повернула выключатель и оставила Люпена одного.
— Здесь находится хрустальная пробка. Именно здесь… Если только Добрек не носит ее с собой… Нет, если есть хороший тайник, то им пользуются. А этот превосходен, потому что никто… до сих пор…
Он с напряженным вниманием осматривал все предметы в комнате и вспомнил послание к Прасвиллю:
«Под самым носом у тебя… Ты касался его… Еще немного… и ты взял бы его…»
Как будто ничего не изменилось с того дня. Те же вещи валялись на столе, книги, счета, бутылка чернил, коробка для марок, табак, трубки, вещи, которые уже столько раз ощупывали и осматривали.
— А, дьявол. Он хорошо сделал свое дело.
В сущности, Люпен, так точно рассчитавший, что он будет делать и как поступать, не мог предвидеть всех тех неожиданностей и случайностей, которыми чревата была встреча с таким сильным противником. Возможно было, что Добрек останется хозяином положения, победителем на поле битвы и разговор примет совершенно не тот оборот, который ему пожелает придать Люпен.
И эта перспектива несколько раздражала его.
Он приготовился, услышав приближающиеся шаги.
Это был Добрек.
Он вошел молча, сделал знак Люпену, чтобы он уселся снова, и сам сел за стол, рассматривая карточку.
— Доктор Верн?
— «Да, господин депутат, доктор Верн из Сен-Жермен.
— Я вижу, вы от госпожи Мержи. Это ваша пациентка, не правда ли?
— Да, моя случайная пациентка. Я ее не знал до того момента, когда меня к ней позвали при совершенно критических обстоятельствах.
— Она больна?
— Госпожа Мержи отравилась.
— Да?
Добрек вскочил и продолжал, не скрывая своего волнения:
— Да? Что вы говорите? Отравилась?.. Она умерла?
— Нет, доза недостаточная. Я считаю, что госпожа Мержи спасена, если не будет никаких осложнений.
Добрек замолчал и сидел неподвижно, повернувшись к Люпену.
«Смотрит он на меня или у него закрыты глаза?» — спрашивал себя Люпен. Его ужасно стесняло то, что он не видит глаз противника, защищенных двойными стеклами очков, снаружи темных. Как проследить, не видя выражения глаз, за тайным ходом его мыслей. Это было почти то же, что бороться с врагом, оружие которого скрыто.