Люпен довольно долго стоял молча, устремив глаза на Добрека. Он как бы измерял противника, взвешивая его, оценивал его физическую силу и прикидывал в итоге, с какой стороны на него напасть. Добрек сжал кулаки и приготовился к защите. Прошло полминуты. Люпен поднес руку к карману. Добрек сделал то же и схватил рукоятку револьвера… Еще несколько секунд… Люпен хладнокровно вынул золотую бомбоньерку, открыл ее и протянул Добреку:

— Лепешку хочешь?

— Что такое? — спросил изумленный Добрек.

— Лепешки Жероделя.

— Для чего?

— От насморка, который ты схватишь. — И, воспользовавшись легким замешательством, произведенным этой выходкой, он оставил Добрека, схватил шляпу и выскользнул.

— Бесспорно, я разбит наголову, — говорил он себе, — переходя через улицу. — Но все-таки в этой коммивояжерской шуточке было что-то новое. Ждать чего-то особенного и получить вместо этого лепешку Жероделя! Эта старая обезьяна осталась на бобах.

Не успел он закрыть калитку, как перед домом остановился автомобиль и из него поспешно выскочило несколько человек. Люпен узнал среди них Прасвилля.

— Приветствую вас, господин секретарь, — пробормотал он. — У меня есть предчувствие, что когда-нибудь судьба сведет нас друг с другом, и огорчаюсь за вас, потому что вы не внушаете мне особенного уважения, и, я думаю, вы переживете скверные четверть часа. Сегодня, если бы у меня было больше времени, я бы подождал вашего отъезда для того, чтобы выследить, кому Добрек доверил дитя. Но я тороплюсь. Итак, не будем терять времени и присоединимся к Виктории, Ахилу и нашему драгоценному чемодану.

Спустя два часа Люпен, принявший уже все меры предосторожности, стоял возле своего склада. Он увидел Добрека, выходящего из соседней улицы. Депутат недоверчиво приближался к Люпену.

Люпен сам открыл ворота.

— Ваши вещи здесь, господин депутат, — сказал он. — Вы можете их проверить. Рядом вы найдете подводы и людей — можете их нанять. Где ребенок?

Добрек сначала осмотрел вещи, потом проводил Люпена до бульвара Нейли, где две завернутые в вуали старые дамы и Жак ждали их.

Люпен повел ребенка к автомобилю, в котором сидела Виктория.

Все это было сделано быстро, без лишних слов, как будто все движения были рассчитаны и заучены вперед, как выход актера в театре.

В десять часов вечера Люпен, согласно обещанию, привез Жака к матери. Пришлось поспешно призвать врача — до такой степени ребенок был возбужден и испуган всем происшедшим.

Понадобились целых две недели, пока ребенок оправился настолько, чтобы перенести новый переезд, который Люпен находил необходимым. И сама госпожа Мержи едва только начала приходить в себя к моменту отъезда, который устроили ночью со всеми возможными предосторожностями под руководством Люпена. Он проводил мать и ребенка в Бретань на берег моря и поручил их заботам Виктории.

— Наконец-то, — сказал он, устроив их, — между мной и Добреком никого нет. Он больше ничего не может сделать ни госпоже Мержи, ни ребенку, а она сама теперь не рискнет вмешаться в борьбу. Довольно. Мы проделали достаточно глупостей. Во-первых, мне пришлось раскрыться перед Добреком, во-вторых, пришлось отказаться от мебели, взятой в Энжиене. Конечно, рано или поздно я получу ее назад, в этом нет ни тени сомнения. Но все-таки мы не подвигаемся вперед, а через неделю Вошери и Жильбер предстанут перед судом.

Чувствительнее всего Люпена поразило то, что Добрек раскрыл его убежище на улице Шатобриан и донес об этом полиции. Полиция обыскала дом, и установив тождественность Люпена с Мишелем Бомоном и завладев некоторыми бумагами, более настойчиво, чем до сих пор, бросилась на поиски Люпена.

Его ненависть к Добреку возрастала пропорционально тем неприятностям, которые депутат ему причинял. У него было одно только желание: захватить Добрека в свои руки, распоряжаться им и волей или неволей вырвать у него тайну. Он мечтал о тех пытках, которые самому молчаливому человеку развязали бы язык. Ему казалось, что этот человек достоин самой жестокой казни и что в данном случае цель оправдывает все средства.

Каждый день Гроньяр и Балу изучали путь, который проделывал Добрек от дома до парламента и от дома до клуба. Нужно было выбрать самую пустынную улицу и самый удобный час для того, чтобы схватить Добрека и посадить его в свой автомобиль.

Люпен, со своей стороны, присмотрел и обустроил недалеко от Парижа, посреди большого сада, старое строение, которое вполне удовлетворяло всем необходимым условиям безопасности и изолированности и которое он назвал «Клеткой обезьяны».

К несчастью, Добрек остерегался. Он каждый раз изменял свой маршрут и ездил то в метро, то в трамвае. Клетка оставалась пустой.