— Я бредил, не правда ли? Воображаю, сколько глупостей я наговорил.

Но по молчанию Клариссы он видел, что мог высказывать все, что угодно. Она ничего не слышала. Заботливость ее к больному, ее преданность, бдительность, беспокойство при малейшем ухудшении состояния, все это относилось не столько к нему самому, сколько к спасителю Жильбера. Она с мукой в душе следила за ходом его выздоровления. Когда же будет он в состоянии приняться за борьбу? Не безумие ли так задерживаться около него, когда с каждым днем надежды на спасение убывали?

Люпен постоянно повторял себе, глубоко веря в силу внушения:

— Хочу выздороветь… хочу выздороветь…

Он старался целыми днями лежать неподвижно, чтобы не сдвинуть повязки или не вызвать нервного потрясения.

Он старался также не думать о своем страшном противнике, Добреке, но не мог.

Однажды утром Люпен проснулся в лучшем расположении духа. Рана закрылась, температура была почти нормальная. Врач, приезжавший ежедневно из Парижа, обещал выпустить его из постели послезавтра. В этот день, в отсутствие сотоварищей и госпожи Мержи, уехавших еще накануне в поисках новых сведений о Добреке, он подошел к открытому окну.

Он почувствовал, что жизнь вливается в него вместе с солнечными лучами, что он оживает, как природа весной.

Обычное течение мыслей возвращалось к нему, и факты воспринимались в своей логической последовательности и внутренней связи.

Вечером он получил от Клариссы телеграмму, извещавшую его, что дела плохи и что она, так же как Гроньяр и Балу, ночует в Париже. Он провел дурно ночь, волнуясь из-за этой депеши. Какие обстоятельства заставили Клариссу послать телеграмму?

На следующий день она вошла в его комнату, бледная, с глазами, покрасневшими от слез, слабая, и упала в кресло.

— Кассационная жалоба отклонена, — пробормотала она. Он казался хладнокровным и с удивлением спросил:

— А вы рассчитывали на нее?

— Нет, нет, но все же… как-то надеешься…

— Это произошло вчера?

— Неделю тому назад. Балу скрыл от меня, а сама я боялась читать газеты.

Люпен осторожно намекнул:

— Остается просить о помиловании…

— О помиловании? Вы думаете, что сообщников Арсена Люпена могут помиловать?

Эти слова вырвались у нее с какой-то запальчивостью и горечью, но он сделал вид, что ничего не заметил, и ответил:

— Вошери, пожалуй, не помилуют… а над Жильбером, ради его юности, сжалятся.

— Не сжалятся и над ним.

— Откуда вы знаете?

— Я видела его защитника.

— Вы видели защитника? И вы ему открыли?

— Я открыла, что я мать Жильбера, и спросила, не может ли оглашение этого факта повлиять на развязку или хотя бы задержать его.

— Вы бы сделали это? — прошептал он. — Вы признались бы?..

— Жизнь Жильбера выше всего. Что мне за дело до чести моего имени, до имени моего мужа?

— А имя вашего маленького Жака? — настаивал Люпен. — Имеете ли вы право губить его будущность, огласив, что у него есть брат преступник, приговоренный к смертной казни?

Она поникла головой. Он снова заговорил:

— Что ответил вам адвокат?

— Он ответил, что это ничем не может помочь Жильберу, и я видела, что он не строит никаких иллюзий.

— Ну, пусть, но президент республики?

— Президент всегда справляется с мнением комиссии.

— На этот раз он изменит своему обыкновению.

— Почему?

— Потому что на него произведут давление.

— Каким образом?

— Ему передадут условно список двадцати семи.

— А список у вас?

— Нет.

— Ну, в таком случае?

— Он будет у меня.

Неудачи не могли поколебать его уверенности. С глубокой верой в бесконечное могущество своей силы воли, он был убежден, что добьется своего рано или поздно.

Она слегка пожала плечами, не совсем доверяя ему.

— Единственный, кто только мог бы еще подействовать, если бы д'Альбюфе не украл у него списка, это — Добрек.

Она произнесла это тихо и рассеянно, заставив задрожать Люпена. Не думала ли она, как он это часто подозревал, пойти к Добреку и ему доверить спасение сына?

— Напоминаю вам об одном обещании, данном мне. Мы условились, что борьбу против Добрека поведу я, ни в какие соглашения с ним вы не можете вступать.

Она возразила:

— Я даже не знаю, где он. Если бы мне это было известно, разве я не сказала бы вам?

Ответ был уклончивый, но он не стал продолжать допроса и спросил ее только: