— Вы замерзли?

Она круто повернулась и увидела Грейсона в темном костюме и жилете, из-под которых виднелась белая рубашка с накрахмаленным воротником. Неужели она каждый раз будет бледнеть и съеживаться, стоит ей лишь его увидеть? Неужели она никогда не привыкнет к его красивому точеному лицу? К его росту, его глазам? К небрежной легкости, под которой скрываются мощь и сила? К тому впечатлению, которое он производит на нее?

Она выбежала бы за дверь, если бы он не преградил ей дорогу. И потом, ей не хотелось казаться трусихой.

Изо всех сил стараясь держаться независимо, она подошла к его письменному столу и села на его стул, закинув ногу на ногу и покачивая изящной ножкой в отчаянной попытке казаться спокойной, в то время как сердце у нее в груди стучало как молоток.

— Вовсе нет. А мы думали, что вы ушли надолго. — Грейсон вошел в комнату, сел на стул рядом с Софи, словно она была адвокатом, а он клиентом, откинулся назад, скрестил ноги и внимательно посмотрел на нее.

— Судебная сессия отложена. И кстати, нам давно пора поговорить.

Час пробил. Вот оно. Сейчас он ей прикажет собирать веши и перебираться в отель. Она растерялась. Что ему ответить? Куда им деваться? Как они доживут до мая?

Софи взяла со стола ручку, чтобы унять дрожь в руках.

— Конечно, поговорить нам нужно. Но сначала скажите: вы видели цветы? — Все, что угодно, лишь бы оттянуть неизбежное.

Мгновение он молчал, потом оглянулся на холл.

— Их невозможно не увидеть. Для чего они? — Ручка нарисовала в воздухе плавную линию.

— Для меня, — объяснила Софи. — Там цветы и конфеты. Безделушки и побрякушки. Не говоря уже о десятках приглашений.

— По поводу чего?

Она взглянула на него, и уголки ее губ приподнялись в улыбке.

— По поводу моего возвращения домой. Распространились слухи, что блудная дочь вернулась в Бостон. Он вынул ручку у нее из пальцев и отложил в сторону.

— Вряд ли вас можно назвать блудной дочерью. — Она откинулась назад, закусив губу и поглаживая пальцы, к которым он нечаянно прикоснулся.

— А как меня назвали бы вы?

Он обогнул стол и встал рядом с ней, прислонившись к столу. Пульс ее зачастил, и чтобы он этого не заметил, она вжалась в спинку стула. Но он только молча смотрел на нее; просто смотрел, и смятение ее нарастало.

Странная нежность смягчила выражение его темных глаз.

— Я бы назвал вас сложной.

Она презрительно фыркнула — пожалуй, слишком громко.

— Я простая девушка, и ничего больше.

Она встала, чтобы уйти. Но когда она встала, стул не отодвинулся, и она оказалась так близко от Грейсона, что стоило ей чуть шевельнуться, и их тела соприкоснулись бы.

Его глаза мерцали, как тлеющие угольки.

— У вас много достоинств, Софи, но простота не входит в их число.

Она хотела возразить, но он остановил ее, проведя кончиками пальцев по ее руке. Легко-легко.

Он стоял слишком близко, и она чувствовала слишком многое. Метнув на него сердитый взгляд, она попробовала высвободиться. Но он не пошевелился, чтобы ее пропустить.

— Я заставляю вас нервничать. Скажите: почему?

— Вы заставляете меня нервничать? — Хотя так оно и было, гордость одержала верх, и она расправила плечи. — Вы ошибаетесь.

Он фыркнул, и губы его изогнулись так, что ей захотелось обвести пальцем их очертания.

— Ладно, если вы не хотите сказать, почему я заставляю вас нервничать, скажите, от кого все эти подарки. От друзей детства? От знакомых вашего отца?

— От моих поклонников.

Тлеющие угольки в его глазах мгновенно превратились в пламя. Нежность исчезла, осталось лишь раздражение. Хорошо.

— Поклонников? У вас здесь есть поклонники? Уже?

— Да, — прощебетала она, пользуясь этим словом как щитом, — кажется, у меня их целая куча. — Так оно и было, как ни странно. Мужчины, которые, будучи мальчишками, не обращали на нее внимания. — Хотите знать, кто нанес мне визит?

— Нет, не хочу. — Голос его звучал напряженно. — Вовсе не годится, чтобы за вами ухаживали.

— Ах вот как, — задумчиво проговорила она, упираясь руками в бедра. — Почему же?

Он не отрываясь смотрел на нее, и в его глазах она видела ту же странную враждебность, которую она разглядела в день своего возвращения. Она опустила руки и спросила себя: знает ли он уже о ее выступлениях? Не потому ли он прикасается к ней так? Чересчур смело, даже дерзко?

Ей показалось, что он хочет сказать что-то очень серьезное, и кожа ее покрылась мурашками. Что это может быть? Выговор? Нотация?