На Коммонуэлс-авеню было многолюдно, колеса стучали по брусчатке и угольной крошке, а пассажиры в экипажах и повозках пререкались, не желая уступать друг другу дорогу. Грейсон пересек узкий тротуар, замерзшее пространство широкой аллеи, потом в два прыжка преодолел противоположный тротуар и побежал к Софи.

А она все еще пыталась освободить свое пальто. Грейсон издалека услышал ее ругательства, которые вогнали бы в краску даже пьяного матроса. Ей никак не удавалось выпутаться из этой западни. Грейсон уже приближался, когда какой-то мужчина одобрительно присвистнул. Только тут он заметил, что юбки у нее тоже зацепились за острия ограды и было видно ее белье.

— Чем я могу помочь? — обратился к Софи тот, другой, выходя из повозки, которую он подогнал к краю тротуара. Грейсон разозлился.

— Проблемы будут у вас, если вы сию же минуту не уберетесь отсюда.

Мужчина повернулся посмотреть, кто с ним говорит, и изготовился к драке. Он был коренаст, с иссеченным шрамами лицом, какие бывают у заядлых драчунов. Но одного взгляда на Грейсона ему хватило, чтобы он передумал и отступил. Грейсона не интересовало, сыграли ли тут роль его властный взгляд, широкие плечи или рост в шесть футов четыре дюйма.

— Господи, он ведь просто хотел помочь! — рассердилась Софи, вытягивая шею, чтобы взглянуть на него.

— Он таращил на вас глаза.

— Неудивительно, — сухо проговорила она, вновь принимаясь дергать свои юбки. — Как вы думаете, часто ему доводится видеть женщину, у которой одежда зацепилась за изгородь?

— Я сделал ошибку, — хмыкнул Грейсон. — Следовало оставить вас на его попечение.

— Хватит! — оборвала она. — Будьте любезны, вызволите меня отсюда.

Грейсон скептически посмотрел на нее, а потом в два шага покрыл расстояние, которое их разделяло. Наклонившись, он начал распутывать ее юбки.

— Поторопитесь, Грейсон!

— Я делаю все, что могу, чтобы не порвать вашу одежду, — проворчал он.

— Да Бог с ней, с одеждой! Если вы не поторопитесь, я сама разорву ее.

Тихо выругавшись, он дернул ее юбки, больше не заботясь об их сохранности. Послышался громкий треск рвущейся ткани.

Как только Софи освободилась, она; пошла внутрь двора в гущу покрытых инеем кустов, и теперь их с Грейсоном разделяла ограда. Ни единым словом не поблагодарив его, она опустилась на колени.

— Господи, что вы делаете, Софи?

— Скорее, мне нужна ваша помощь!

Грейсон даже представить себе не мог, во что еще впуталась Софи, но ничуть не сомневался, что она опять во что-то впуталась. Но когда он с проклятием перепрыгнул через ограду и наклонился посмотреть, что там такое, он застыл на месте при виде открывшегося перед ним зрелища.

Под кустом лежала собака, избитая и окровавленная.

— Уходите отсюда, — приказал он, отпрянув и таща за собой Софи.

Но она вырвалась, лицо у нее было решительным.

— Мы должны ей помочь.

— Собака умирает, Софи. Единственное, что мы можем сделать, — это уйти отсюда и обратиться к властям.

Она посмотрела на него через плечо, и он с удивлением увидел на ее лице слезы.

— Нет, — заявила она упрямо.

Грейсон выругался и снова посмотрел на собаку. Глаза у нее затуманились от боли. Она настороженно посмотрела на Софи, но даже не шевельнулась. Она ослабела — от голода и от потери крови. Скоро глаза ее закрылись, голова дернулась и опустилась на снег. Софи попробовала осторожно поднять ее.

— Софи! — резко и предостерегающе воскликнул Грейсон, подходя ближе.

Она посмотрела на него; он прочитал в ее взгляде решимость и, — неожиданно-тоскливое одиночество, так хорошо знакомое ему.

— Я не оставлю ее умирать здесь, — проговорила она напряженным тоном. — Если ей суждено умереть, пусть она умрет не в одиночестве.

Взгляды их скрестились, она смотрела на него исподлобья, у него на скулах играли желваки.

— Хорошо, я сам понесу эту псину, — наконец сказал он.

В глазах у Софи появился такой же страх, какой только что был у собаки. Но она промолчала, когда Грейсон поднял животное, чей некогда золотистый мех был покрыт грязью, кровью и кусками льда, тут же испачкавшими его новый костюм. Грейсон встал, и собака доверчиво прижалась к его груди, а Софи посмотрела на него так серьезно, что сердце у него сжалось. Она молча кивнула, словно слова могли выдать ее чувства.

Почему-то Грейсон вдруг понял, что ее забота о собаке имела гораздо более глубокие корни, чем ему вначале показалось. Ее золотисто-карие глаза потемнели, и это сказало ему, что в жизни ее была какая-то трагедия, которую она надежно запрятала в самый дальний уголок своего сердца, и что сама она не просто строптивая девчонка, которая задалась целью выгнать его из «Белого лебедя». Здесь было что-то еще. Но что она испытала в своей жизни такого, от чего в глазах у нее появился этот тревожный блеск?