Плоть Стагевда разминулась с ними в одну пядь. Неласковый дождь достался кормчему «Черного Лебедя». Тот упал на палубу – обугленный, скрючившийся, мертвый.

Воины враждующих Домов поспешно очищали палубу, на которой предстояло сойтись двум величайшим магам Алустрала. Там, где, быть может, предстоит измениться самому естеству мироздания, не место непосвященным.

Они ушли вовремя. Стоило последнему Орнумхониору отступить на «Голубой Полумесяц», как палуба за спиной Ганфалы вздыбилась устрашающей древесной волной.

Стагевду были знакомы излюбленные ухватки Рыбьего Пастыря и поэтому он не стал медлить. В несколько нечеловеческих прыжков Стагевд приблизился к Ганфале на расстояние прямого удара. Никто не мог сказать, в какой момент черные одежды Стагевда упали долу и сверкнул, приветствуя солнце, его зеркальный нагрудник.

В последнем прыжке Стагевд приземлился на колено. В тот же момент один клинок Стагевда вонзился в левую ступню Ганфалы, тем самым пригвоздив Рыбьего Пастыря к палубе, а второй – оскользнулся о стальной полумесяц на посохе Ганфалы. Если бы Рыбий Пастырь не сумел отразить смертельный удар, направленный ему в грудь, он был бы уже мертв, ибо магия его одежд, поглощающих стрелы, была бессильна против заклятого Хозяевами Гамелинов железа.

– Узри свою подлинную суть и устрашись, Ганфала! – проревел Стагевд.

В нагруднике отразилось сотканное из мертвенно-бледных, зеленоватых, голубых и телесно-розовых нитей тело Ганфалы. Этого не мог видеть никто, кроме самого Надзирающего над Равновесием.

То, что он увидел, было порождено высшей ступенью Пути Стали. То, что он увидел, было страшнее заклятого железа. Вихрь Пустоты, которым питался и жил он сам, Ганфала, отразился в зерцале Стагевда и обрушился на него, вырывая клочья плоти, опустошая жилы, раздирая легкие. Ганфала со стоном упал навзничь, безвозвратно калеча ступню о беспощадный клинок Стагевда.

Но уже падая, он смог безошибочно направить свой посох. Два отточенных рога вошли в зерцало Стагевда, тотчас же брызнувшее тысячью жалящих осколков.

Все случившееся случилось быстрее, чем ребенок успел бы трижды хлопнуть в ладоши.

Никто из Гамелинов не знал, во что это обошлось Стагевду. Они видели лишь падение Ганфалы и видели, как, пошатываясь, над палубой поднялся в полный рост Хозяин их Дома.

Он выдернул застрявший в палубе меч. Два клинка согласной парой вознеслись над поверженным Ганфалой, чтобы довершить начатое. Но теперь Стагевд был слаб и немощен, как седой старик у края могилы. Последнее, на что ему достало сил, – отвратить от себя осколки зерцала. Этому он отдал последние капли из надтреснутого сосуда своих внетелесных покровов. Незримая нить между Стагевдом и Харманой была оборвана. Теперь ему негде было восполнить утраченные магические силы.

Стагевд стоял, пошатываясь, над поверженным Ганфалой. К победе над Рыбьим Пастырем он шел долгие годы, но теперь в его душе не было места для радости победителя. Стагевд не узнавал человека, лежащего перед ним, и не понимал, почему дымятся доски вокруг головы этого оливковокожего незнакомца. Стагевд оглянулся.

Ликующие крики Гамелинов стихли. Они увидели глаза Хозяина Дома Гамелинов – лишенные проблесков рассудка, пустые.

Над проливом Олк время прервало свой бег. Воцарилось полное равновесие.

На низком столике возле ложа Герфегест обнаружил сытный завтрак: паштет из молодых креветок с толчеными миндальными орехами и молоком дельфина, печень тунца, запеченная в сыре с базиликом и корицей, маринованная актиния под шубой из проса и мелко нарезанного инжира, острый вишневый соус… Деликатесы Алустрала! Но он не притронулся к еде. Плевать ему было на разносолы.

На ковре, разложенном за порогом смежной комнаты, он обнаружил свои вещи.

Змеи-веревки лежали, свернувшись аккуратными клубками. Лук и колчан со стрелами покоились в центре композиции, словно брат и сестра. Духовое ружье служило случайной диагональю. «Кошки». Веревочная лестница со стальными зацепами на концах. «Лапа снежного кота» – она так и не пригодилась – отвечала четвертому эстетическому принципу алустральского предметного натюрморта: корари, хаос, оттеняющий и уравновешивающий общую гармонию. Пустой цилиндрик для отравленных игл. Меч и ножны на специальной подставке из черного дерева – последняя была забродной гостьей, с такой тяжестью, разумеется, ночные убийцы не таскаются даже в Алустрале. Ларец с ядами…

Все то же, что и вчера. Все на месте. Ну и, конечно, до ближайшего предмета ему не дотянуться ровно чуть-чуть. Проклятая цепочка!

Его одежда была вычищена и повешена на держатель в виде двух трапеций, составленных вместе короткими основаниями и укрепленными на прямоугольной стойке. Такая сугубо алустральская, можно даже сказать специфически северная конструкция называлась, насколько Герфегест помнил, «бабочкой». «Бабочка» была изготовлена из все того же черного дерева, оживленного шляпками золотых гвоздиков и врезками из желтого сапфира.

Видимо, подумал Герфегест, слухи о баснословном богатстве Гамелинов не слишком преувеличены.

До одежды Герфегесту цепи позволяли дотянуться. Но он пренебрег этой возможностью. Герфегеста никогда не смущала нагота – ни собственная, ни чужая. Тем более теперь.

Тонкий черный флер, в который вчера куталась обольстительница Хармана, приютился под «бабочкой» – скомканный неряшливым комом. Герфегест отвернулся. Вспоминать о том, что произошло вчера, ему было нестерпимо больно.

О да! Конгетлары не позволяли себе поддаваться женским чарам – таково было кредо Дома. Во все времена случалось иначе: женщины поддавались чарам Конгетларов. Красавец Вада – Герфегест чаще других вспоминал именно его – был самым беспощадным сердцеедом и одновременно с этим самым рьяным женоненавистником из всех Конгетларов, которых Герфегесту приходилось знать. Одних благородных незаконнорожденных за ним числилось около дюжины.