Томас Торквемада с превеликим удовольствием приступил к выполнению последней воли покойного. Однако, проведя достаточно времени со строителями и архитекторами, он обнаружил в себе самом незаурядные способности к рисованию и разработке различных архитектурных проектов – настолько незаурядные, что в конце концов это показалось ему подозрительным. Как-никак, они отвлекали его от мыслей о христианском будущем Кастилии. Мало того, возня с чертежами и наблюдение за ходом строительных работ доставляли ему наслаждение – приводили его в состояние блаженства, которые он всегда относил к числу сомнительных благ, придуманных лодырями и бездельниками, пытающимися хоть как-то оправдать свои греховные побуждения. В человеческое, земное счастье он не верил, а потому, вспомнив о днях, отданных строительству монастыря, не на шутку встревожился.

Он пренебрег своими обязанностями в Санта-Крузе, почти перестал думать о необходимости заставить каждого кастильца соблюдать требования христианской религии, почти не вспоминал о множестве людей, дерзко называвших себя христианами и тайком проповедовавших самое оголтелое, самое кощунственное иудейство! Эти грешники взывали о немедленной расправе над ними, а он, избранный слуга Господа и Его святых, занимался такими пустяками, как укладка каменных глыб друг на друга, вычерчивание контуров будущего сооружения, отделка всех его колонн, капителей и куполов.

Ударив себя в грудь, Торквемада закричал:

– Пресвятая Матерь Божья, не дай рабу Твоему навсегда погрязнуть во грехе!

Ему следовало назначить себе какое-нибудь наказание. Однако годы самоистязаний сделали его бесчувственным к тому, отчего страдало его тело – как же он должен был поступить в этой ситуации? К тому же у него все еще были кое-какие сомнения в целесообразности новой эпитимьи.

– Ведь монастырь-то будет возведен во славу Божью, – успокоившись, пробормотал он. – Такой ли уж это грех – построить здание, в котором люди будут жить духовной жизнью, уйдя от мирской суеты и по мере сил стараясь приблизиться к Небу? Такой ли уж это грех?

Ответ напрашивался сам собой.

– Грех – поддаваться земным влечениям. Грешно получать удовольствие. И ты, Томас Торквемада, не устоял перед этим пороком. Ты строил статуи, ваял каменных идолов – и они нравились тебе, манили к бумаге, как распутные женщины влекут к себе иных мужчин.

Торквемада протянул руки к распятию.

– Пресвятая Богоматерь, наставь меня на путь истинный! – страстно взмолился он. – Укажи, чем мне искупить свой грех! Следует ли мне отказаться от строительства новой обители? Но ведь она будет возведена во славу Божью! Такой ли уж это грех – построить еще один дом Господень на этой грешной земле?

Он решил три недели не наведываться в Авилу, не брать в руки ни чертежей, ни чертежных инструментов. Если его спросят, чем ему не угодила эта обитель, он ответит: «У меня слишком много дел в монастыре Санта-Круз. А кроме того, христианство еще не восторжествовало в Кастилии, и я должен приложить все силы к тому, чтобы вернуть заблудших в лоно католической церкви».

Торквемада поднялся на ноги. Он уже знал, какую эпитимью назначить себе. На ближайшие три недели он выкинет из головы все мысли о своем прекрасном монастыре, будет жить только на хлебе и воде. И больше времени будет уделять молитвам.

Выйдя из кельи, он увидел нескольких монахов, стоявших за дверью. Один из них поклонился и сказал, что в Санта-Круз прибыли двое доминиканцев из Севильи, желающих поговорить со святейшим приором Томасом Торквемадой.

Торквемада принял посетителей в келье, обставленной деревянным столом и тремя грубо сколоченными стульями. На стене, как и во всех помещениях монастыря, висело распятие.

– Добро пожаловать в Санта-Круз, братья мои, – поздоровавшись, сказал Торквемада.

– Святейший приор, со мной вы уже знакомы, – торжественно произнес один из приезжих. – Я Алонсо де Охеда, настоятель монастыря святого Павла. Разрешите вам представить брата Диего де Мерло. Он тоже состоит в доминиканском монашеском ордене.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – повторил Торквемада.

– Нас тревожат события, происходящие в Севилье, святейший приор. Зная о вашем влиянии на королеву, мы решили обратиться к вам за советом и помощью.

– Буду рад сделать все, что в моих силах, – последовал ответ.

– В Севилье творятся величайшие злодеяния, – сказал Охеда.

– Какие именно, братья мои?

– Злодеяния, имеющие целью уничтожение святой католической церкви. Я говорю о том, что творят иудеи, святейший приор.

Торквемада сначала побледнел как полотно, затем побагровел. Его губы поджались, глаза налились кровью.

– Эти иудеи, они повсюду! – не сдержавшись, воскликнул Диего де Мерло. – Они заполонили Севилью, Кордову… да и каждый город Кастилии. И денег у них больше, чем у всех остальных подданных нашей королевы. Жиды, одно слово! И при этом притворяются добрыми христианами – вот почему их прозвали «конверсос», то есть отступники. Но, выдавая себя за истинных католиков, они на самом деле справляют свои гнусные ритуалы – разумеется, по ночам, когда их никто не видит.