Чем ближе был день встречи в Женеве, тем все более обнадеживающе звучали слова президента о том, что он готов сделать все для успешного решения задач, которые будут обсуждаться на высшем уровне. Выступая в Белом доме перед группой иностранных студентов, президент заявил, что едет в Женеву преисполненный надежды «привести мир ближе к миру» и сделать возможным для людей повсюду жить «более спокойно». В словах президента звучала уверенность, что Женевское совещание должно внести серьезный вклад в укрепление дела мира. «Люди не хотят конфликтов, – сказал Эйзенхауэр. – Только лишь ошибающиеся лидеры проявляют слишком большую воинственность и считают, что народы действительно хотят воевать» [684] .

Выступление президента прозвучало как оптимистическая заявка на поиск разумных альтернатив на встрече в верхах, с которой народы всего мира связывали свои самые большие надежды.

16 июля 1955 г. хозяин Белого дома вылетел в Женеву. Его сопровождала Мэми, которая, по свидетельству президента, готовилась в этот вояж, как хороший солдат к бою. Трудности перелета были компенсированы уже в аэропорту встречей, организованной в Женеве. «Я был поражен, – вспоминал Айк, – размерами и энтузиазмом толпы, которая собралась в аэропорту и на улицах вдоль пути нашего следования к отведенной нам резиденции» [685] .

Весь мир с напряженным вниманием следил за началом работы совещания. По единодушному мнению огромной армии журналистов, освещавших работу Женевской встречи, президент потерпел моральное поражение еще до ее официального начала. Советская делегация в первый день работы совещания прибыла во Дворец наций в открытой автомашине. Это резко контрастировало с церемонией прибытия американской делегации, когда Эйзенхауэр подъехал к величественному зданию Дворца в пуленепробиваемом лимузине в сопровождении полицейского эскорта на мотоциклах, окруженный многочисленными охранниками [686] . Его появление перед журналистами в бронированном лимузине произвело тем более отрицательное впечатление, что на совещании он говорил об открытом американском обществе и настаивал на необходимости «открыть» советское общество путем осуществления его плана «открытого неба». С «открытым небом» Эйзенхауэру не повезло с самого начала. Суть плана сводилась к тому, что и США и Советский Союз открывают свое воздушное пространство для свободной аэрофотосъемки. Президент США предложил, чтобы «каждая сторона дала другой подробную схему своих военных объектов, всех без исключения», после чего необходимо «создать внутри наших стран условия для производства аэрофотосъемок другой стороной». Американцы предоставят советским специалистам аэродромы и все, что необходимо для аэрофотосъемок, которые можно будет вести в любое время и в любом месте, где они пожелают. Аналогичные условия должны быть созданы для американцев на территории СССР.

Как только Эйзенхауэр закончил изложение плана «открытое небо», раздался страшный удар грома, в зале погас свет, принесли свечи. Докладчик, рассмеявшись, прокомментировал случившееся: «Конечно, я надеялся на резонанс, но не на такой громкий». Французы и англичане полностью поддержали план «открытое небо». Председатель Совета Министров СССР Н. А. Булганин сказал, что это предложение, по-видимому, заслуживает серьезного внимания и советская делегация сразу же займется его изучением. Однако Н. С. Хрущев дезавуировал это заявление, сказав Эйзенхауэру после окончания заседания: «Я не согласен с Председателем». Хрущев посчитал, что план президента США – открытый шпионский заговор против Советского Союза. «Хрущев умертвил ее (программу «открытое небо». – Р. И.) через несколько минут после рождения» [687] .

Руководителю американской делегации выпала честь начать совещание. Эйзенхауэр говорил горячо, вдохновенно. Особенно теплые, дружественные слова он посвятил своему товарищу по оружию в годы войны, члену советской делегации Маршалу Жукову. Журналисты подсчитали, что о Жукове президент говорил 17 минут [688] .

С. Амброуз пишет, что Эйзенхауэр «всегда чувствовал какую-то особую связь с Жуковым, который впал в такую немилость у Сталина, что Эйзенхауэр некоторое время даже думал: его нет в живых». Он очень хотел вновь увидеть Жукова, понять, можно ли восстановить прежнее рабочее партнерство, которое установилось в их отношениях еще в Германии после войны, и выяснить, «стал ли министр обороны Жуков подлинным лидером в послесталинском правительстве, или он всего лишь украшение витрины».

Дуайт Эйзенхауэр и его сын Джон в своих мемуарах уделяют большое внимание встрече с Жуковым в Женеве. Президент писал, что во время приема, устроенного на его вилле в Женеве, он и Джон получили возможность побеседовать с Жуковым. Переводчиком последнего был О. Трояновский, переводчиком Эйзенхауэра – посол США в Москве Ч. Болен. Президент отмечал в мемуарах, что в ходе беседы «со всей очевидностью стало ясно – Жуков стал совсем не таким, каким он был в 1945 г. Во время наших контактов в военное время он был независим, самоуверен, в рамках коммунистической доктрины, но он всегда был искренне рад пойти на контакты со мной по любому оперативному вопросу и сотрудничать, чтобы добиться разумного решения. Он принимал решения». Эйзенхауэр писал, что однажды Жуков даже выпроводил своего политического советника А. Вышинского, заявив, что ему надо конфиденциально поговорить с Эйзенхауэром. «По целому ряду признаков, – писал президент, – было очевидно, что Жуков, судя по тому, как он держался, был исключительно важным человеком в советском руководстве, возможно, вторым по значимости после самого Сталина» [689] . И Дуайт и Джон Эйзенхауэры отмечали, что в Женеве «Жуков показался им лишь оболочкой прежнего себя, человеком сломленным, почти жалким… говорил он тихо, монотонно, повторяя аргументы, которые огласил на конференции председатель советской делегации… он излагал все это, как затверженный урок. Жуков был каким-то приторможенным, не улыбался и не шутил». Джон делал вывод: «Я и отец пришли к заключению, что Жуков вошел в правящую группу только как ширма» [690] .

Прямо противоположную точку зрения высказывал А. А. Громыко, который был в Женеве членом советской делегации.

А. А, Громыко вспоминал: «Жуков по поручению нашей делегации в Женеве нанес визит Эйзенхауэру. Когда он докладывал об итогах этого визита, то оказалось, что в беседе с ним Эйзенхауэр как бы ушел в себя и ограничился малозначительными формальными высказываниями. Его как будто подменили. Из общительного, улыбчивого человека он превратился, по словам Жукова, в манекен без эмоций. Я видел, что Жукова все это смутило» [691] .

Известный советский дипломат О. А. Трояновский, участник встречи в Женеве, вспоминал: «На меня Георгий Константинович произвел сильное впечатление и как человек, и как политический деятель. Он держался с достоинством, принимал активное участие в беседах и протокольных мероприятиях. И в то же время деликатно уступал пальму первенства Хрущеву и Булганину. В его поведении совсем не чувствовалось крутости нрава, о котором часто упоминается в воспоминаниях времен войны. Видимо, он мог адаптироваться к любой обстановке» [692] .