Когда-то инки построили здесь свою крепость как форпост цивилизации на краю аltiр1апо. Теперь, тысячу лет спустя, их потомки живут в развалинах этой крепости и обрабатывают террасы своего холма. По двору расхаживали куры, свиньи и гуанако. Индианка толкла маис в ступе.

Старик подвел нас к одной из лачуг. Вечерело, и, когда мы вошли в жилище, мне понадобилось время, чтобы глаза привыкли к сумраку. Женщина в большом черном платке и со свечой в руках стояла у изголовья кровати и что-то шептала; убогая соломенная постель располагалась посреди комнаты на двух деревянных опорах.

На постели, вытянувшись, лежала женщина, укрытая до подбородка индейским одеялом; из-за сильного истощения невозможно было судить о ее возрасте.

Короткие седые волосы, кости лица туго обтянуты желтушной кожей, тонкие сухожилия шеи напряжены. Из запавших глазниц в потолок смотрели неподвижные глаза. Она не шевельнулась, не подала никакого знака в ответ на наше появление.

Моралес обернулся, взглянул на меня и протянул свечу; я подошел и взял ее у него.

Он провел рукой по лицу женщины; глаза ее все. так же глядели в потолок. На груди ее лежало серебряное распятие, от него протянулась охватывавшая шею цепочка с бусинками четок.

— Миссионерка, — прошептал Моралес. —Два дня назад ее принесли сюда индейцы, оттуда. —Он показал вниз, за подножие холма, и дальше в сторону джунглей.

— У нее отказала печень, — сказал я. —Думаю, это кома. Чем мы можем помочь?

— Ничем. Ночью она умрет. Мы можем только помочь ее духу освободиться.

Двадцать или тридцать свечей превратили лачугу, вылепленную из глины и соломы, в своеобразную часовню. Я сидел возле двери на мешке с кукурузными очистками и наблюдал за моим спутником, который сидел напротив. В комнате, защищенной от вечернего холода толстыми стенами, было тепло от множества горящих свечей.

Антонио подошел к изголовью, очень осторожно приподнял голову умирающей и снял четки с распятием. Ничто не изменилось ни в ее дыхании, ни в лице, когда он снова уложил ее голову на подушку. Он сложил цепочку с четками в ладонь ее левой руки и согнул пальцы, зажав таким образом четки в ее кулаке. Антонио попросил меня задуть свечи.

Подойдя к узкой планке, в виде полочки опоясывавшей комнату, я услышал пение Моралеса. Я оглянулся: его глаза были закрыты, движения губ почти незаметны, рука все еще лежала на лбу женщины. Остались три свечи; в воздухе стоял дым от остальных, погашенных.

Дон Антонио перенес руки к точке, расположенной на пару сантиметров выше ее сердца. Двумя выпрямленными пальцами, средним и указательным, он производил круговые движения против часовой стрелки, затем отводил руку в сторону и вверх, не прекращая спирального движения в дымном воздухе. Сердечная чакра...

Он повторил это три раза и приступил к третьей чакре, начиная с точки в сантиметре от тела прямо над солнечным сплетением. Он описывал медленные и точные круги диаметром сантиметров в десять, затем ускорял движение и отводил руку вверх и в сторону.

Ее живот, сердце, углубление в основании горла, лоб и, наконец, темя.

— Смотри — сказал он.

Я оторвал взгляд от его лица и стал смотреть вниз, на тело, на все те же едва заметные дыхательные движения грудной клетки.

И вдруг Моралес ударил меня по голове.

Это было как молния. Он поднял локоть и нанес мне короткий болезненный удар по лбу. У меня все поплыло перед глазами. Рефлекторно я ухватился рукой за ушибленное место.

— Смотри! — приказал он.

Это длилось одно мгновение. Что-то появилось на поверхности ее тела. Что-то молочное, просвечивающее —на расстоянии пары сантиметров вокруг ее тела.

Затем это исчезло. Он крепко взял меня за предплечье и, обведя вокруг кровати, поставил у изголовья.

— Смотри еще. Расфокусируй зрение.

И тогда я увидел. Вне фокуса, но несомненно там, на этот раз на расстоянии десяти сантиметров от поверхности тела, возникло тончайшее сияние, словно светящаяся форма ее тела отделялась от плоти. Мне приходилось делать усилия, чтобы не фокусировать зрение. Я почувствовал, как невольный озноб поднимается у меня по спине.

— Я в самом деле вижу это? — прошептал я.

— Да, мой друг, ты это видишь, — ответил старый индеец. —Это видение мы забыли, оно было затуманено временем и рассудком.