Я во все глаза уставилась на этот свет, а между тем нечто диковинное творилось в моей голове. Посреди мрака начали возникать разные картины.

Стройный темноволосый мальчик, которому в то самое утро минуло восемь лет, стоя в тени, смотрит, как его старший брат, рослый и гордый, выигрывает на скачках состязание за состязанием верхом на крупном вспотевшем жеребце, сверкающем, будто медь в солнечном свете. Люди хлопают в ладоши, а князь преподносит старшему брату мальчика кинжал и отечески хлопает его по плечу.

Темноволосый мальчонка, теперь уже чуть постарше, лежит, уткнувшись лицом в брусчатку Арсенального Двора, меж тем как его старший брат, сидя у него на спине, кричит: «Сдаешься? Ну же, Нико? Мальчишка ты или девчонка, малышка Николина? Сдаешься?»

Тринадцатилетний Нико, покрытый испариной и дрожащий от усталости, стоит с поднятой шпагой перед зеркалом в фехтовальном зале, меж тем как учитель фехтования бьет его палкой всякий раз, когда тому случается опустить руку или согнуть спину.

А вот четырнадцатилетний Нико, не спуская глаз с одного из каналов Дунарка, размахивает мечом над своей головой до тех пор, пока в конце концов не забрасывает его как можно дальше в канал. Блестящий клинок опускается в зеленеющую воду и исчезает среди ила и водорослей. В душу мальчика бурным потоком струится облегчение.

Мужчина все снова и снова бьет своего отрока-сына – хлыстом для верховой езды, рукояткой кинжала, голыми кулаками… Град ударов сыплется на спину подростка, меж тем как голос отца гремит: «Мужчина – ничтожество без своего меча в руке!»

Пятнадцатилетний Нико впервые видит жену своего брата и не может оторвать от нее глаз. Да, он не отрывал глаз от ее золотисто-рыжих волос, от ее зеленых глаз и улыбчивых губ… Он влюбился в нее и шептал «Адела!» в гриву своего коня днем и в свои подушки по ночам: «Адела, Адела, Адела!»

Шестнадцатилетний Нико, захмелев от выпитого вина, паясничает и потешает всех, и торжественный зал взрывается от хохота, а мужчина колотит его по спине и вновь подливает ему вина. Нико паясничает еще ужасней.

А единственные, кто не смеется над ним, – это князь, его отец, да еще Адела. Глаза князя, сидящего на почетном месте на возвышении во главе стола, бешено сверкают, Адела же, склонив голову, смотрит куда-то в сторону, так что ее золотисто-рыжие волосы падают на лицо, скрывая сострадание к юноше.

Нико заводит себе полюбовниц, да и девчонки влюбляются в него, но он не испытывает ни малейшего трепета, когда они глазеют на него, и ни малейшей радости, когда они берут его за руку. Он лишь пользуется их расположением, чтобы доказать всему миру, брату, отцу и Аделе: кому-то он нужен, кто-то любит его.

Он пил, и паясничал, и падал ничком, и поднимался, и паясничал, и пил снова, потому как ему было все равно! Совершенно все равно!

И снова наступал мрак, и снова зажигался лунный свет – лунный свет, сверкавший на дорожке слез, сбегавших по одной щеке Нико.

– А твое зеркало, мадемуазель, и вправду безжалостное, – прошептал он. – Однако же картину ты видишь явственно!

У меня разболелась голова где-то на затылке. Я знала: все виденное мной правда, а Нико вместе со мной видел все то же самое.

Внезапно он выпустил фляжку из рук, остаток содержимого вылился на пол, а он этого даже не заметил. Отвернувшись, он ощупью искал во мраке пустое ведро. Потом, встав над ним на колени, сунул палец в глотку и держал до тех пор, пока его не вырвало.

Я похолодела. Когда Мелли или Давин хворали, мне тоже случалось несколько раз блевать, потому как с ними было то же самое. Я не осмеливалась подойти к Нико, не осмеливалась прикоснуться к нему, помочь, ужасно боясь, что мне тоже станет худо.

Наконец ему полегчало. Набрав пригоршню воды из другого ведра, он прополоскал рот. Потом, сев на нары, взял лежавший там передник и вытер лицо.

– Извини, – сказал он. – Я хорошо знаю: не особо приятно смотреть на все это, да и слышать тоже. Но, по крайней мере, мне это пошло на пользу.

Откинувшись назад к стене, он вдруг сполз вниз. Лицо его в лунном свете покрылось испариной.

– Нет, до чего ж я жалок! Справедлива божья кара пьянице!

Дыхание его стало быстрым и прерывистым, так что видно было, как поднимается и опускается, снова поднимается и опускается его грудь.