После обеда мы опять начали кое о чем перетолковывать.

– А что это вы ничего не расскажете о вашей дуэли?- спросил я Романа Прокофьича.

– Есть про что говорить!
– отвечал он, разматывая перед зеркалом свой галстук.

– А мы тут совсем было вас похоронили, особенно Фридрих Фридрихович.

– Ему о всем забота!

– А вы у Норков не были?

– Нет, не был.

– Вы знаете, что Маня-то выздоровела?

– Выздоровела!
– скажите пожалуйста! Вот слава богу. Очень рад, очень рад, что она выздоровела. Я часто о ней вспоминал. Прелестная девочка!

– Еще бы!
– смело может сказать, что "я вся огонь и воздух, и предоставляю остальные стихии низшей жизни"!

– Да, да; "все остальное низшей жизни"! чудное, чудное дитя! Я бы очень желал на нее взглянуть. Переменилась она?

– Очень.

– Отцвела?

– Да, поотцвела.

– Странный народ эти женщины!
– как у них это скоро. Я говорю, как они скоро отцветают-то!

Истомин прошелся раза два по комнате и продекламировал: "Да, как фарфор бренны женские особы".

– А что, как она?.. спокойна она?
– спросил он, остановясь передо мною.

– Кажется, спокойна.

– Неужто-таки совсем спокойна?

– Говорят, и мне тоже так кажется.

– Таки вот совсем, совсем спокойна?

Я посмотрел на Истомина с недоумением и отвечала

– Да, совсем спокойна,

Истомин заходил по комнате еще скорее и потом стал тщательно надевать перчатки, напевая: "Гоп, мои гречаники! гоп, мои белы!"

– Ну, а чертова Идища?

– Что такое?

– Не больна, не уязвлена страстью?

– Это, - говорю, - забавный и странный вопрос, Роман Прокофьич.

– Забавно, быть может, а чтобы странно, то нет, - процедил он сквозь зубы и, уходя, снова запел: "Святой Фома, не верю я..."

Опять Истомин показался мне таким же художественным шалопаем, как в то время, когда пел, что "любить мечту не преступленье" и стрелял в карту, поставленную на голову Яна.

Он возвратился ночью часу во втором необыкновенно веселый и лег у меня на диване, потому что его квартира еще не была приведена в порядок.

– Ели вы что-нибудь?
– осведомился я, глядя, как он укладывается.

– Ел, пил, гулял и жизнью наслаждался и на сей раз ничего от нее более не требую, кроме вашего гостеприимного крова и дивана, - отвечал не в меру развязно Роман Прокофьич.

"Шалопай ты был, шалопай и есть", - подумал я, засыпая.

– Сделайте милость, перемените вы эту ненавистную квартиру, - произнес за моим стулом голос Иды Ивановны, когда на другой день я сидел один-одинешенек в своей комнате.

– Я уж забыла счет, - продолжала девушка, - сколько раз я являюсь сюда к вам, и всегда по милости какого-нибудь самого скверного обстоятельства, и всегда с растрепанными чувствами.

– Что опять такое сделалось?

– Истомин приехал?

– Приехал.

Ида Ивановна громко ударила ладонью по столу и проговорила:

– Я отгадала.

– Что же, - спрашиваю, - далее?

– Маня не в себе.

– Худо ей?

– Да я не знаю, худо это или хорошо, только они виделись.

– Разве был у вас Истомин?

– Тогда бы он был не Истомин. Он не был у нас, но Мане, должно быть, было что-нибудь передано, сказано или уж я не знаю, что такое, но только она вчера первый раз спросила про ту картину, которую он подарил ей; вытирала ее, переставляла с места на место и потом целый поелеобед ходила по зале, а ночь не спала и теперь вот что: подайте ей Истомина! Сегодня встала, плачет, дрожит, становится на колени, говорит: "Я не вытерплю, я опять с ума сойду". Скажите, бога ради, что мне с нею делать? Ввести его к нам... при матери и при Фрице... ведь это - невозможно, невозможно.

Решили на том, что я переговорю с Истоминым и постараюсь узнать, каковы будут на этот счет его намерения.

– Знаете что, - говорила мне, прощаясь у двери, Ида, - первый раз в жизни я начинаю человека ненавидеть! Я бы очень, очень хотела сказать этому гению, что он... самый вредный человек, какого я знаю.

– И будет случай, что я ему это скажу, - добавила она, откинув собственною рукою дверную задвижку.

– Маня Норк очень хочет повидаться с вами, - передал я без обиняков за обедом Истомину.

– А!
– это с ее стороны очень мило, только, к несчастию, неудобно, а то бы я и сам рад ее видеть.

– Отчего же, - говорю, - неудобно? Пойдемте к ним вечером.

Истомин ел и ничего не ответил.

– Вы не пойдете?
– спросил я его, собираясь сумерками к Норкам.

– Нет, не пойду, не пойду, - ответил он торопливо и сухо.

– Напрасно, - говорю.

– Мой милый друг! не тратьте лучше слов напрасно.

– Надо вас послушаться, - ответил ему я и пошел к Норкам, размышляя, что за чушь такую я делал, приглашая с собою Истомина сегодня же.