— А вы, случайно, не знаете код Шлимовска? — спросила она.

Удивлению женщины не было предела. Она выпрямилась и смотрела теперь очень строго.

— Вы что, хотите позвонить в Шлимовск?

— Да. Мне очень надо! Но я не помню код города.

— Девушка! А вы понимаете, что за ваш междугородный звонок платить придется мне?

— Почему? — не поняла Олеся. — Нет, ну я очень быстро!

— Потому что бухгалтерия вычтет. Вы представляете, какая у меня зарплата? Очень быстро! Да хоть даже и всего минуту! Мне подобная благотворительность не по карману. Нет, вы представляете, какой у меня оклад?

— Нет, — промямлила Олеся. — Откуда же мне знать?

— Двести семьдесят рублей, — с некоторым удовольствием сообщила женщина, так, словно ей было приятно напомнить себе и незнакомке о подлости государства, которое делает понятия «зарплата» и «жизнь» несовместимыми друг с другом ценностями. — А у меня семья, дети. Двести семьдесят! На руки и того меньше. Из них сто десять надо отдать за квартиру. Шестьдесят — за садик. Тридцать — на школьные обеды. И так далее. А тут появляетесь вы с милым желанием обязательно позвонить в Шлимовск!

— Извините, — тихо сказала Олеся и встала. — Извините, пожалуйста.

Опустив голову, она вышла на крыльцо библиотеки под палящее солнце. Ей было невыносимо стыдно. Двести семьдесят рублей — приблизительно такую сумму она истратила на днях в дорогом магазине на умопомрачительные кружевные панталончики фиолетового цвета с эластичным элементом на пузе для утягивания. А придя домой, поняла, что они ей совсем не нравятся, в них тесно и невыносимо жарко и вообще они ей ни к чему — живот и так плоский без всяких резиновых компрессов.

Неужели можно за такие деньги каждый день ходить на работу и трудиться по восемь часов? Нет, сумма казалась Олесе столь ничтожной, что она не могла поверить. Хотя… Ведь Татьяна говорила, что у нее зарплата триста пятьдесят, а триста пятьдесят не многим отличается от двухсот семидесяти…

— Отпустили? — спросил Олесю чей-то голос. Она обернулась. Мадемуазель с кариесной улыбкой, вчерашняя «подельница», стояла рядом и светилась коммуникабельностью. — Чем расплачивалась, а?

Девица вряд ли была старше Олеси, даже наоборот. Но взгляд кариесной барышни заключал в себе всемирный опыт проституции и неподобающую возрасту осведомленность о самых темных сторонах человеческой души.

Ночью в отделении милиции она смотрелась вполне сносно благодаря тусклому свету ламп, изобретательному макияжу и красивой прическе. А сейчас, в беспощадных лучах солнца, ее не вооруженное для ночной охоты двадцатилетнее лицо выглядело весьма потасканно и совсем не вдохновляло как трижды использованный пакетик с чайной заваркой.

На девице было короткое платье цвета осеннего заката с геометрическим рисунком и американской проймой, туфли без каблука, а на плече болталась ярко-розовая сумочка.

— Чем ты расплачивалась? — повторила она свой вопрос, дружелюбно улыбаясь. Учитывая ее стоматологические особенности, лучше бы она этого не делала.

— Ничем, — ответила Олеся и вздохнула. Хоть одно знакомое лицо!

Олеся собралась было в который раз за сутки поведать свою фантастическую историю, но остановилась. Насмешки недоверчивых слушателей уже обрыдли.

— Как же тебя отпустили? — заинтересовалась девушка.

— Просто отпустили, и все.

— Нет, просто так никого не отпускают. Ты вчера в первый раз вышла? Ой, ну, у меня впервые тоже все кувырком пошло. Не расстраивайся. Но как же ты решилась без прикрытия? У тебя что, и мамочки нет? Вот глупая! Затопчут ведь. Тебе обязательно надо работать в команде.

«Работать в команде», — подумала Олеся. И президент, и премьер, и все крупные политики, и ее отец, шлимовский мэр Суворин, и Игорь тоже всегда говорят о необходимости сплоченной, «мотивированной» команды.

— Когда тебя отпустили? Сейчас? Ты такая грязненькая! — обрадовала девица. — Тебе надо привести себя в порядок. Почему не пойдешь домой?

— Мне некуда, — тихо ответила Олеся, и ее голос задрожал.

— Бывает, — все поняла девица и вздохнула. — Ну, не плачь. Как тебя зовут? Хочешь, пойдем со мной.

— Куда?

— Ко мне. Как тебя зовут?

— Олеся.

— А меня — Лола. Пойдем. У тебя ведь и денег нет, наверное?

— Нет.

— Я же все понимаю. У каждого в жизни бывают трудные моменты. Пойдем. Я как раз иду домой. Помоешься и съешь чего-нибудь.

Лола казалась такой доброй и заботливой. Олеся приободрилась. У нее появилась идея попросить у новой знакомой денег на автобусный билет до Шлимовска. Или хотя бы на телефонные переговоры. Она позвонит Игорю, и тот моментально примчится за ней на машине! Но просить денег для Олеси было непривычно, она стеснялась. К тому же раньше чем через три-четыре часа Игорь все равно бы до Валомея не доехал, а умыться и поесть Олесе хотелось невыносимо. Ночной бутерброд давно переварился, и желудок бомбардировал мозг паническими и неприятными петициями.