Поначалу разговор шел совершенно банально. Как себя чувствуешь? Ужасно. Очень больно? Очень.

Но это именно Садовник прервал формальную вежливую болтовню и перешел к сути.

— Почему ты хочешь, чтобы мои братья были рабами?

Квара вздохнула, но следует признать, в этом вздохе не было ни капли раздраженности. Для опытного слуха Миро это прозвучало так, как будто бы ее и вправду мучили сомнения. Здесь не было ни капли от демонстрируемого по отношению к семье вызывающего поведения.

— Я вовсе не хочу, — ответила девушка.

— Возможно и не ты выковала кандалы, но это ты держишь у себя ключ и не разрешаешь им воспользоваться.

— Десколада — это не кандалы. Кандалы — это просто вещь. А десколада — живая. — Я тоже. И мой народ. Почему ее жизнь должна быть важнее наших?

— Десколада не убивает вас. Вашими врагами стали Эля и моя мать. Это они убили бы всех вас, чтобы спастись от десколады.

— Ну конечно, — согласился с ней Садовник. — Конечно, именно так бы они и поступили. Я бы тоже убил их, чтобы спасти собственных братьев.

— Потому-то ты должен спорит не со мной.

— Именно с тобой. Без твоих знаний люди и pequeninos в конце концов, тем или иным образом, начнут друг с другом резню. У них просто не будет выбора. Если им не удастся усмирить десколаду, то либо она уничтожит всех людей, либо людям придется ее уничтожить, а при случае — и нас.

— Ее никогда не уничтожат, — заявила Квара.

— Потому что ты не позволишь им.

— Точно так же, как не позволю уничтожить и вас. Разумная жизнь — это разумная жизнь.

— Нет, — запротестовал Садовник. — С раменами ты можешь жить сама и позволить жить другим. Но с варельсе договориться невозможно. Остается лишь война.

— Ничего подобного, — воспротивилась Квара. И повторила все те аргументы, которые излагала в беседе с Миро.

Когда она закончила, в камере на мгновение повисла тишина.

— Неужто они все еще разговаривают? — шепнула Эля сидящим у мониторов ассистентам. Ответа Миро не услыхал; видимо кто-то просто кивнул.

— Квара, — прошептал Садовник.

— Я здесь, — ответила та. Тон аргументации исчез из ее голоса. Она не находила радости в собственных жестоких моральных принципах.

— Ты не потому отказываешься помочь, — заявил Садовник.

— Потому.

— Нет, ты бы помогла сразу, если бы не пришлось поддаться семье.

— Неправда! — воскликнула девушка.

И все же… Садовник попал в больную точку.

— Ты настолько уверена в собственной правоте, потому что они столь уверены, будто ты ошибаешься.

— Я права!

— Ты встречала кого-нибудь, не имеющего ни малейших сомнений, но при этом правого?

— Сомнения у меня имеются, — призналась Квара шепотом.

— Так послушайся этих сомнений, — попросил Садовник. Спаси мой народ. И свой.

— Какое у меня право выбирать между нами и десколадой?

— А кто тебе давал право принимать подобные решения?

— А я и не принимаю, — стала отрицать Квара. — Я удерживаюсь от принятия.

— Тебе известно, на что способна десколада. Тебе известно, что она сделает. Удерживаться от принятия решения — это тоже решение.

— Это не решение. Не действие.

— Если ты не пытаешься помешать убийству, которое легко можешь предупредить, разве не становишься убийцей сама?

— Ты хотел встретиться со мной только лишь из за этого? Еще одна особа, диктующая, что мне следует делать?

— У меня имеется на это право.

— Потому что решил сделаться мучеником и умереть?

— Я еще не потерял ума, — заметил Садовник.

— Правильно, ты доказал, что хотел. А теперь пускай сюда запустят десколаду и спасут тебя.

— Нет.

— Но почему? Ты настолько уверен в своей правоте?

— О своей жизни могу решать я сам. Я не такой как вы: не приговариваю других к смерти.

— Если погибнут люди, я погибну тоже, — напомнила ему Квара.

— А ты знаешь, почему я хочу умереть? — спросил Садовник.

— Почему же?

— Чтобы никогда уже не видеть, как люди и pequeninos убивают друг друга. Квара склонила голову.

— Ты и Грего… совершенно одно и то же, — сказал Садовник.

— Это ложь. — Слезы капали на стекло шлема скафандра.