– Утопление.

Взгляд Сереброва скользнул на содранную кожу запястий:

– Ему связали руки веревкой?

– Да-да, веревкой. Ее отдали на экспертизу.

С одеждой же можете познакомиться, если, конечно, она вас заинтересует.

Серебров присел, разглядывая небольшую татуировку на правом предплечье. Он не был большим знатоком этого жанра изобразительного искусства.

– Что-нибудь уголовное? – поинтересовался он.

– Нет, такой татуировки вы не найдете ни в одном справочнике по криминалистике. Она сделана хорошим художником, в салоне.

– Что-нибудь конкретное? Принадлежность к секте? Любитель определенного направления в музыке?

– Даже не знаю, – проводя мизинцем по венку с вписанной в него буквой "N", отвечал патологоанатом. – Возможно, это инициал возлюбленной.

– Как давно сделана татуировка?

– Лет десять тому назад.

– Неужели в конце восьмидесятых – начале девяностых уже делали цветную татуировку? – изумился Серебров.

– Ее подновляли лет пять тому назад, тогда и ввели красный цвет.

Сергей Владимирович достал блокнотик и тонко отточенным карандашом перерисовал татуировку.

Вздохнув, Серебров извлек из кармана частую расческу. В нерешительности занес ее над головой покойного.

– Что вы, зачем же? У нас свой гребень есть, специально для мертвецов держим.

Иван Петрович предложил Сереброву пластиковый гребень с редкими зубьями.

– Как, по-вашему, – расчесывая волосы мертвецу, интересовался Серебров, – он носил челку зачесанной назад?

– Определенно, – подтвердил Иван Петрович, – иначе бы она ему падала на глаза. И наверняка фиксировал ее гелем или лаком для волос, хотя его следов я не обнаружил.

– Да, наверное, прическа выглядела именно так, – Серебров зачесал густой чуб Николаю к темечку и отступил на шаг, чтобы полюбоваться проделанной работой.

– Он не был гомосексуалистом?

– Во всяком случае, не был пассивным гомосексуалистом. – Патологоанатом привык отвечать на вопросы четко, не оставляя места для домыслов.

– У него вид несколько педерастический, – тоном врача, ставившего диагноз, сказал Серебров и отвернул простыню до колен.

– Возможно, бисексуал, – согласился патологоанатом. – Еще могу вам сказать, что последнюю близость он имел за несколько часов до гибели, и произошло это с женщиной.

Серебров с уважением посмотрел на Ивана Петровича, тот свое дело знал туго.

– Пара перчаток у вас найдется? Не хотелось бы перебирать одежду голыми руками.

Натянув тонкие хирургические перчатки, Серебров разложил на свободном металлическом столе одежду Николая.

«Пестро и довольно безвкусно», – решил он, рассматривая рубашку, узкие, наверняка плотно облегавшие при жизни бедра Николая, джинсы.

Больше всего Сереброву не понравились белые носки. Из всего гардероба покойного он мог согласиться с парой туфель, добротных, итальянских, на тонкой подошве.

– Можете прикрыть его.

– Хорошо.

Простыня легла на лицо Николаю.

Серебров уже готов был уйти, когда в гулком коридоре, ведущем к моргу, раздалось цоканье женских каблучков.

– Вы кого-то ждете? – быстро поинтересовался Серебров, ставя черный пакет с одеждой на стойку.

Быстро оценив ситуацию, патологоанатом решил сказать Сереброву правду. Человек, попросивший допустить в помещение морга женщину, по званию был ниже просившего за Сереброва, а субординацию Иван Петрович соблюдал свято, потому и выдал то, о чем его просили не говорить:

– Родственница…

– К нему? – спросил Серебров на этот раз очень тихо, чтобы его не услышали в коридоре.

– К нему.

Цокот каблучков послышался возле самой двери.

Когда Станислава вошла в помещение морга, Серебров уже стоял спиной к ней, облаченный в белый халат, он склонился над телом бомжа, из груди которого торчал кухонный нож.

– Здравствуйте, – неуверенно произнесла Станислава, – вы Иван Петрович?

– Я, – согласился патологоанатом.

– Мне сказали, я могу…

– Конечно, меня предупредили.

От запахов, царивших в помещении, у Станиславы перехватывало дыхание. Она держала у лица белый надушенный платочек, но это мало помогало.

– Я родственница, – еще более неуверенно произнесла женщина.

Патологоанатом пожал плечами и подвел ее к металлическому столу. Простыня, как и в первый раз, он отвернул лишь до пояса.

Станислава негромко вскрикнула, на глазах ее выступили слезы. Тут же платочком она промокнула их.

– Я могу вас оставить?