Приятель Паука был, собственно, не приятелем, а просто одноклассником, с которым предусмотрительный Паук поддерживал отношения. В отличие от худого и жилистого Паука этот деятель финансовой сферы был пухлым и румяным, что говорило об отменном аппетите и его широких возможностях. Паук о чем-то пошептался с ним через окошечко, после чего и его, и Абзаца пропустили в святая святых – за прозрачный барьер. В задней комнате обменного пункта было жарко, на столе сипел, закипая, электрический чайник, а под потолком слоями плавал табачный дым. Дымил еще один охранник, который сидел, развалившись в глубоком кожаном кресле и зажав между ног короткоствольный автомат. Паук подчеркнуто медленно вынул из кармана отобранную у Нинки купюру и протянул ее своему знакомому. После этого он выжидательно посмотрел на Абзаца.

– Сначала твою, – сказал тот.

Паук пожал плечами. Он понимал Абзаца, поскольку в каком-то смысле они были коллегами, и недоверчивость давно стала доминирующей чертой их характеров.

Приятель Паука включил свои приборы и принялся колдовать над купюрой. Через минуту он вернул ее владельцу со словами:

– Фальшивка. Довольно высокого качества но бумага подкачала. На базаре такую у тебя возьмут и не поперхнутся, но в банк с ней лучше не соваться.

– Та-а-ак, – протянул Паук. – Интересное кино. Но это пока ничего не доказывает. А ну-ка, давай еще одну!

Абзац подал свою купюру. Результат получился тот же.

– Можете списать со своего бюджета двести баксов, ребята, – сочувственно сказал приятель Паука. – Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

– Ха, – сказал Паук, – двести баксов! За кого ты нас держишь? Уж если мы попадаем, то попадаем по-крупному… Чем помочь, спрашиваешь? Попроси своего коллегу, – он кивнул на охранника, – расписать нас обоих из автомата. Таким лохам на этом свете делать нечего. Пошли, погорелец, – обратился он к Абзацу. – Людям надо деньги делать, а мы мешаем.

Вдвоем они вышли на улицу и остановились на тротуаре. Снег продолжал бесшумно валиться сверху, словно где-то в облаках ангелы затеяли драться подушками. Абзац немедленно закурил, и Паук последовал его примеру.

– Знаешь, – признался Паук, – я даже не знаю, что тебе сказать.

– Я чувствую, – лаконично ответил Абзац. – Но говорить, сам понимаешь, придется. О реабилитации я уже не говорю, но мне, как минимум, нужны мои деньги, Паучилло.

– Мне нужны мои деньги, – передразнил его Паук, – мне нужны мои деньги… Твои пять тысяч – тьфу, плюнуть и растереть. Я мог бы отдать их тебе через полчаса, но я спрашиваю: какого черта? Разве дело в деньгах? По-моему, нас опустили.

– По-моему тоже, – сказал Абзац, – но тебе, конечно, виднее. Ведь это ты клялся и божился, что заказчик – лопух, мухи не обидит. Учти, Паучилло, я тебе не верю. Я никому не верю, а тебе в особенности. И пока ты мне не докажешь, что это безобразие не твоих рук дело, я буду считать тебя ответственным за все. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И если ты сейчас соображаешь, как бы половчее от меня избавиться, то запомни: первая пуля при любых обстоятельствах достанется тебе. Ферштейн зи?

– Натюрлих яволь, – грустно откликнулся Паук. – Какая же ты все-таки грубая скотина, Абзац.

Не буду я тебя любить, так и знай. Ну что, поехали к заказчику?

Абзац медленно повернул к нему удивленное лицо.

– Не понял, – сказал он. – Как это – к заказчику? Ты что, знаешь, где он живет?

– Но ты же знаешь, где живет Нинка, – ответил Паук. – Я тоже люблю знать координаты тех, с кем работаю.

Когда они забрались в машину и с лязгом захлопнули дверцы, Паук вдруг рассмеялся.

– В чем дело, Паучилло? – недовольно спросил Абзац. – Чего тебя разбирает?

– Ты бы видел свою физиономию, – давясь бесшумным смехом и прижимая ладонь к саднящему горлу, с трудом выговорил Паук. – Помесь Отелло со штандартенфюрером, ей-богу!

– Дурак, – укоризненно сказал Абзац.

– Ага, – радостно согласился Паук. – За горою, у реки жили-были дураки… Это Самуил Яковлевич про нас с тобой написал.

Некоторое время Абзац, хмурясь, смотрел, как он хихикает, потом недовольно отвернулся, но в конце концов не выдержал и издал громкое лошадиное фырканье, какое получается, когда долго сдерживаемый смех прорывается наружу.

– Ну что мы имеем? – спросил Мышляев.

Голос у «господина директора» был усталый и слабый, как у безнадежно больного человека. Он и был, в некотором смысле, болен. Во всяком случае, Гаркун не сомневался, что каждое движение причиняет другу Паше изрядную боль, а уж о том, что творилось у Мышляева в душе, лучше не думать. Можно было не сомневаться, что он чувствует себя униженным и втоптанным в грязь по самые ноздри, но Гаркуну не было жаль приятеля. В конце концов, он, Гаркун, с самого начала возражал против того, чтобы привлекать к делу людей со стороны, особенно таких, каким был этот Леха…