— Да, прекрасно понимаю.

— Вы будете смеяться, но я как будто что-то знаю о вас. Но это, конечно, невозможно, потому что мы с вами никогда не были знакомы.

— А что вы обо мне знаете? — тут же спросила я. Он ласково улыбнулся, и мне показалось, что мое сердце сейчас растает.

— Вы боитесь высоты и вы любите… — Он заколебался. — Вы любите таких зверьков. — Он бросил взгляд на подсвечник, который стоял у меня на столе. — Вы любите обезьянок! И еще… вы что-то делаете. — Он провел рукой по глазам. И вспомнил. — Вы рассказываете истории. Вы замечательно рассказываете истории. Все вокруг смеются. Нет, главное, это я всегда смеюсь. И еще вы…

Он внезапно отшатнулся, смотря на меня почти испуганно. Его большие черные глаза расширились, кожа с каждой секундой делалась все бледнее. Он тихо проговорил:

— Кажется… кажется…

Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы мужчина падал в обморок, но в данном случае, кажется, мне предстояло это увидеть. Рывком вскочив с кушетки, я толкнула его к спинке и принялась искать, не найдется ли у меня бренди. Но я не нашла, потому что обычно не пью бренди. Поэтому я налила немного мандаринового ликера «Наполеон» и протянули ему рюмку.

— Простите, — пробормотал он, садясь прямо. — Со мной как будто… как это будет на вашем языке? Такое чувство, как бывает в самолете, когда посмотришь вниз на землю.

— Да, летная болезнь, — сказала я. И подумала про себя: «Так бывает, когда посмотришь в глубь столетий».

На нем был надет темный костюм, от чего его волосы и ресницы казались еще темнее. Больше всего на свете мне хотелось прикоснуться к нему. Я мечтала ему рассказать все о нас с ним. Я хотела почувствовать, как его сильные руки обнимают меня.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросила я, пытаясь заставить его рассказать о своих мыслях.

Он улыбнулся. У него были прямые, ровные, красивые зубы. А когда я взглянула на его губы, все у меня внутри заныло. Халат на мне раскрылся, но я его не застегивала. Стоило бы ему пальцем пошевельнуть, и я бы вообще сбросила с себя на пол всю одежду.

— Я вас не знаю, — тихо сказал он. — И вы меня не знаете. Но все-таки как будто я вас знаю. Я знаю все, что в вас есть хорошего и плохого.

— Плохого? — тут же невольно вырвалось у меня.

— Кажется, вы с характером, — улыбаясь, заметил он.

— Только тогда, когда ты не делаешь то, что я хочу, — ответила я. — А как только ты делаешь, что я хочу, и когда я хочу, я тут же становлюсь милой и спокойной.

Учитывая тот факт, что мы с ним встретились пять минут назад, это мое заявление было трудно понять, но он только улыбнулся и кивнул:

— Да, это я знаю. Воля у тебя сильная.

С глубоким вздохом он посмотрел на рюмку ликера, которую держал в руках. Я сидела на краешке кушетки, примерно в восьми дюймах от него, и умирала от желания придвинуться вплотную.

— Я только что приехал в эту страну, — тихо произнес он. — Я только вчера сошел с самолета, а в этом здании у меня была назначена встреча с одним человеком.

— На восемнадцатом этаже, но ты нажал не на ту кнопку. Он поднял голову и взглянул на меня:

— Да нет, кажется, я нажал именно ту кнопку, какую надо.

— Да, — прошептала я. — Ты нажал ту кнопку, какую надо. Он снова посмотрел в свою рюмку. Когда он наклонил голову, я увидела, как у него на шее пульсирует вена. Как я хотела поцеловать эту шею! Воздух между нами напоминал электрическую дугу, заряд на которой возрастал с каждой секундой.

— Я приехал в вашу страну, чтобы говорить с вашими людьми, с вашим президентом, о том непонимании, которое имеется между вашей страной и моей.

— А, дипломат, — сказала я, думая, как талантлив был Талис к дипломатии. Он был таким остроумным и милым человеком, что в его присутствии все чувствовали себя легко и непринужденно, а заклятые враги мирились.

— Делаю, что могу, — скромно сказал он. Потом испытующе посмотрел на меня. — А вы — вы случайно не из тех работающих американок, которые дорожат своей работой и никуда не могу уехать из того места, где находится их компания?

Сначала я не понимала, что он имеет в виду, потом мое сердце запрыгало:

— Нет-нет, я совершенно спокойно могу ехать, куда захочу. Я зарабатываю на жизнь писательским трудом, так что я могу жить где угодно.

— Хорошо, — улыбаясь, кивнул он, потом хотел сказать что-то еще, но заколебался и осторожно поставил на столик рюмку с ликером, из которой так и не отпил ни глотка.

— А… какое это имеет значение, могу я путешествовать или нет?

— Если я скажу, что думаю, ты подумаешь, что я совсем ненормальный.