Шрифт:
А что касается ятаганов, то есть кинжалов, так они не у всех. Больше таких, что с сохой или просто с кнутом - скот пасут.
– Вон оно что! Басурмане-басурмане, а и у них, выходит, люди есть.
– Есть, есть, Домна Игнатьевна. Люди всюду есть...
Исчерпав темы светской беседы, Домна замолчала, и спицы в ее руках замелькали еще быстрее.
– Как ловко у вас получается!
– сказал Сен-Жермен.
– Теперь-то где уж, - полыценно улыбнулась Домна.
– Смолоду я куда ловчее была, прямо горело все в руках... А давай-ка, батюшка, я тебе чулки свяжу?
– осенило ее.
– Без похвальбы скажу - чулки я вяжу знатные. С виду неказисты, зато теплые, как печка. Покойный барин мой, царство ему небесное, он смолоду все в стражениях был, ну и застудил ноги вчистую. Бывало, в непогоду прямо криком кричит. И обувки никакой носить не мог все ему жало да резало. Только мои чулки и надевал. Круглый год их носил, и зимой и летом. Даже со двора в них езживал...
– Спасибо, Домна Игнатьевна, ноги у меня пока не простужены, а путешествовать в одних чулках затруднительно. Да и некогда уже. Я ведь попрощаться заехал.
Подорожная в кармане, утром в путь.
– Видно, как в гостях ни хорошо, а дома лучше. Далеко ли тебе до дому-то?
– Тысячи две. Да мне еще к приятелю завернуть надо, а версты здесь не мерянные, может, и все три тысячи верст наберется.
– Я, батюшка, на тыщи эти считать не умею. Дале, как до Новгорода?
– В Новгороде не бывал, но, думаю, дальше. Много дальше.
– Страсть какая!.. Мне бы тоже уехать в пору. Домой. У нас ведь в Бежецком не то, что тут. Такая благодать, такая тишина... Бывало, благовест к вечерне за десять верст слыхать... Только теперь и ехать некуда.
Чужое все.
– Зачем же ехать? Разве здесь вам плохо?
– А что хорошего, коли никому не нужна?
– А Грегуару? Я не видел его с мая месяца. Разве он так переменился?
– Перемениться не переменился. Только теперь и дома не ночует, когда-никогда забежит. Вот я и сижу день-деньской, как пес на цепи, пустой дом сторожу. А он все там отирается...
Сердито поджав губы, Домна Игнатьевна ткнула спицей за спину, в ту сторону, где находился Зимний дворец.
– Вы этого не одобряете?
– Кто мое одобрение будет спрашивать? Я за него боюсь.
– Чего же бояться? Грегуар теперь - как это у вас говорят?
– пошел в гору, обласкан императрицей.
– То-то и есть, что в гору... Чем выше влезешь, тем больнее падать. А ласка да таска, они завсегда в обнимку ходят...
– Почему обязательно ожидать дурного? Никому плохого Грегуар не делает, и ему не станут. У него, повидимому, и врагов нет.
– Про врагов не знаю. Больно он добер, вся душа нараспашку. Я хоть и не родная мать, а почитай, как родная - своей грудью вскормила, у меня на руках вырос. Оттого и душа у меня болит, как он надолго куда заподенется все беда какая чудится. Вот и ноне. Давеча Алешка забегал - нет ли Григорья? Во дворце его спрашивают, а нигде сыскать не могут. Куда он в эту пору мог запропаститься? Глухая ночь на дворе...
В дверь громко и резко застучали. Домна переменилась в лице, схватила двусвечник и заспешила в прихожую. Оттуда донеслись мужские голоса, топот и крик Домны Игнатьевны. Сен-Жермен бросился туда. Навстречу ему четверо солдат несли на плаще неподвижное тело, в котором только с трудом можнобыло узнать Григория Орлова. Мундир его был грязен, изорван в клочья, сквозь дыры видны были кровоподтеки, лицо превратилось в окровавленную, вспухшую маску. Побелевшая Домна, не сводя с него глаз, крестилась и приговаривала:
– Мать пресвятая богородица, что же это? Кто же это? Накликала... Сама беду накликала!
Сзади шел худенький юный унтер-офицер.
– Живой?
– спросил Сен-Жермен.
– Был живой, - сказал передний солдат.
– Куды его?
– Сюда, сюда несите...
Домна Игнатьевна распахнула дверь в спальную.
Солдаты переложили Григория на кровать, он замычал от боли, но глаз не открыл.
– Кто его так?..
Унтер-офицер кивнул солдатам, те вышли.
– Кто - не знаю, - сказал унтер, - а нашли мы его избитого и без шпаги на берегу Фонтанки. Кругом ни души. Он было очнулся и сказал: "Дом Кнутсена знаешь?
Снесите туда. Я - Орлов"... Вот мы и принесли... Я-то ведь его знаю. Только, кабы не сказал, нипочем не узнать...
Сен-Жермен склонился над Григорием, послушал дыхание и сердце.
– Пьяный, поди?
– спросила Домна Игнатьевна.
– Нет, вином не пахнет.
Сен-Жермен вышел в прихожую, что-то сказал своему лакею, тот бросился на улицу, вскочил на козлы ожидавшей кареты, и кони с места рванулись рысью. Граф вернулся в спальню, достал из кармана какой-то флакончик, поднес к носу Григория. Лицо его передернулось, он пошевелился, отстраняясь, но граф не отодвигал флакончика. Григорий с усилием выдохнул воздух и открыл глаза. Взгляд его был мутен и бессмыслен, но сознание возвращалось к нему, он глубоко вздохнул, перевел взгляд и узнал Сен-Жермена.
– Саго padre, - с трудом шевеля вспухшими губами, проговорил он.
– Ну, сл,ава богу...
Он облегченно расслабился, закрыл глаза, передохнув, снова открыл их, обвел взглядом стоящих над ним графа, Домну и унтер-офицера и так же, еле шевеля губами, спросил:
– Это ты меня принес?
– Мои солдаты. Я только первый увидал, как вы там лежали. Мы пикетом по берегу Фонтанки шли.
– А сам кто таков?
– Измайловского полка унтер-офицер Новиков.
– Молод ты для унтера...