— Жалованье? Что-то припоминаю. Мы, кажется, получали это регулярно, когда мир еще был в здравом уме?

— Представь только, сколько ты огребешь, когда все это кончится!

— Кончится? — повторил Сарвай. Вспышка его веселья прошла столь же быстро, как гроза. — Это никогда не кончится. Даже если мы победим, мы на этом не остановимся. Мы погоним вагрийцев домой и устроим у них резню, чтобы впредь неповадно было.

— Ты хотел бы этого?

— Сейчас — да, а завтра — кто знает? К чему все это? Узнать бы, как там дела у Эгеля.

— Дардалион говорит, что он намерен совершить прорыв где-то через месяц. Лентрийцы между тем одержали победу и вступили на дренайскую землю. Помнишь старого Железного Засова?

— Того старика на пиру? У него еще зубов не было, и он ел только суп да мягкий хлеб?

— Да, его. Теперь он командует лентрийской армией.

— Не могу в это поверить. Тогда мы смеялись над ним.

— Смех смехом, а вагрийцев он погнал.

— Солоно им, поди, приходится. Они не привыкли к поражениям.

— В этом их слабость. Человеку или армии полезно иногда терпеть неудачу. Это все равно что закалять сталь в огне — если не даст трещины, то станет еще крепче.

— Карнак тоже ни разу не проигрывал.

— Я знаю.

— Значит, ваша доктрина подходит и к нему?

— Вечно ты с каким-нибудь подвохом. Отчего же? И к нему подходит. Когда Карнак говорит о неминуемой победе, он сам этому искренне верит.

— А вы?

— Ты мне друг, Сарвай, и я не стану говорить с тобой как командир. У нас есть вероятность, не более.

— Это я и сам знаю. Вы мне вот что скажите: победим мы, по-вашему, или нет?

— Почему ты думаешь, что из меня пророк лучше, чем из Карнака?

— Вам я доверяю.

— Я ценю это, но на твой вопрос ответить не могу.

— Думается мне, вы уже ответили.

В замке Карнак, выведенный из терпения приставаниями лекаря Эвриса, грохнул кулаком по столу.

— Я не позволю переносить раненых в замок! Как мне еще растолковать это тебе, Эврис? Ты что, слов не понимаешь?

— Как не понять, генерал. Я говорю, что раненые у меня умирают десятками, а вам все равно.

— Все равно? Вовсе мне не все равно, наглец проклятый! Аудиенция окончена — уходи!

— Аудиенция, генерал? Я думал, их только короли назначают, а не мясники.

Карнак мигом выскочил из-за стола, сгреб субтильного лекаря за окровавленный передник и оторвал от пола. Подержав Эвриса так несколько мгновений, он швырнул его к двери. Лекарь ударился о стену и сполз на пол.

— Убирайся, пока я тебя не убил! — прошипел Карнак.

Дундас, молча наблюдавший за этой сценой, подошел к лекарю и помог ему выйти в коридор, заметив мягко:

— Слишком уж далеко вы зашли. Сильно ушиблись?

Эврис освободился от его рук.

— Ничего страшного, Дундас. Меня не пожирает заживо гангрена, и черви не кишат в моих ранах.

— Попытайтесь же взглянуть на дело пошире. У нас много врагов, и угроза чумы — не последний. Мы не можем размещать раненых в замке.

— Думаешь, я до того туп, что мне надо все разжевывать, как это делает твой начальник? Я знаю, что у него на уме, и уважал бы его куда больше, если бы он сознался прямо. Долго мы крепость не удержим — стену придется сдать, и солдаты отойдут в замок. Карнаку нужно будет разместить здесь бойцов — он не желает загромождать здание тысячью раненых, которых надо кормить, поить, обмывать и лечить. — Дундас промолчал, и Эврис улыбнулся. — Спасибо и на том, что не. споришь со мной. Когда Карнак отступит, вагрийцы перебьют раненых прямо на койках.

— У него нет выбора.

— Без тебя знаю.

— Зачем вы тогда докучаете ему?

— Потому что он здесь! Его власть — его ответственность. И еще потому, что он мне противен.

— Как вы можете так говорить! Ведь он защищает все, что вам дорого.

— Защищает? То, что мне дорого, нельзя защитить мечом. Тебе этого не понять, верно, Дундас? Я же не вижу особой разницы между Карнаком и Каэмом. По духу они братья. Ладно, некогда мне тут с тобой лясы точить — у меня раненые умирают. — Эврис пошел прочь, но у самой лестницы оглянулся. — Нынче утром я нашел троих человек мертвыми в погребе под конюшней, куда вынужден был их поместить. Их съели крысы.

Он ушел, а Дундас со вздохом вернулся к генералу. Открывая дверь, он набрал в легкие побольше воздуха. Карнак сидел за столом, все еще кипя от гнева.

— Жалкий червяк! — вскричал он, увидев Дундаса. — Как смеет он говорить со мной подобным образом? Я посчитаюсь с ним, когда кончится осада!

— Ничего подобного, генерал. Вы наградите его медалью и извинитесь перед ним.

— Никогда! Он обвинил меня в том, что я довел Дегаса до самоубийства и не забочусь о моих людях.

— Он хороший лекарь и неравнодушный человек. И он понимает, почему вы не позволяете класть раненых в замке.