Что уходит синий день в свинцовый мрак,

Громыхнут шаги, раздастся бой часов,

Содрогнется даль от гула голосов.

Мы с собой сюда со всех концов земли

Нашу скорбь и нашу муку принесли,

Но за кровь, что пролилась из наших ран,

Воздадут врагу винтовки партизан.

Сгинет враг, и с ним навеки ночь падет.

В сердце боль клокочет, ненависть поет,

А погибнем, эту песню не допев,

Наши внуки пусть подхватят наш напев.

Нет, не птица в безмятежной вышине

Эту песню распевала при луне,

Средь горящих стен, не сломанный судьбой,

Пел народ ее, идя на смертный бой.

Это "Песня партизан варшавского гетто". Я слушал ее в демократическом Берлине, на улице. Ее пели солдаты немецкой Народной армии...

...В Иерусалиме, в зале суда, слушая показания свидетелей, мужчины плакали, женщины падали в обморок - их выносили. Адвокат Эйхмана - Роберт Серватиус - заявил протест: суд не театр, надо во всем разобраться спокойно. Эйхман, сидя в своем стеклянном убежище, невозмутимо делал пометки, что-то чертил цветными карандашами. Наконец ему предоставили слово. Он протянул судье чертеж - сложное переплетение линий, кружочки, квадратики, затем пояснил:

– Это графическое изображение "окончательного решения еврейского вопроса". Красные линии означают смерть, зеленые - депортацию, синие дискриминационные меры. Квадратик в левом углу - четвертое управление, в правом - пятое. Вот этот кружок - Гиммлер, этот - Мюллер, я - с краю, в самом низу. Красные линии меня не касаются, от меня исходят зеленые, синие.

31 августа 1946 года на Нюрнбергском процессе получил последнее слово подсудимый Эрнст Кальтенбруннер, начальник главного имперского управления безопасности, зловещий преемник Гейдриха. О чем говорил он в то роковое мгновение, в канун приговора, в канун смерти, перед лицом всего мира?

Подойдя к микрофону, Кальтенбруннер сказал:

– Обвинение до сих пор не видит противоречий в том обстоятельстве, что пятое управление главного имперского управления безопасности не может отвечать за преступления, которые совершало четвертое управление...

Пятнадцать лет спустя, на процессе в Иерусалиме, Эйхман продолжил ведомственный спор между четвертым и пятым управлениями. Это выглядит невероятным кощунством! Есть ли дело миллионам убитых до того, какое именно управление доставляло их в лагеря смерти, а какое сжигало? Между тем на этой дефективной аргументации построена в ФРГ вся система морального и юридического оправдания и поощрения нацистских преступников. Привлечь к ответственности Глобке? Видите ли, он, конечно, "замешан", но министерство внутренних дел, в котором он сотрудничал, не занималось непосредственным истреблением: тут нужно уметь различать... Ферч? Да, возможно, однако общий характер войны определялся, как известно, генеральным штабом и ставкой, так что... Шпейдель? Как вам сказать? Карательные действия производились, разумеется, не без ведома военного руководства, но с другой стороны...

Такие рассуждения я слышал в Западной Германии не от бывших эсэсовцев, не от оголтелых нацистов, а от людей "независимо мыслящих" - от респектабельных гейдельбергских профессоров, от господ издателей "внепартийных" журналов, от благодушных, процветающих коммерсантов. И когда я спрашивал их: "А что вы делали во время гитлеризма?" - они одинаково отвечали: "Что я мог делать? Служил..."

В Висбадене, в том самом Рулетенбурге, где проиграла свои капиталы "бабуленька" из "Игрока" Достоевского, в курортном парке, рядом с казино, среди роз, среди огней и мрамора, можно встретить сегодня строгого седого господина. По вечерам он совершает здесь моцион, пьет из источника целебную воду, нюхает розы. Это владелец фирмы "Топф и сыновья. Висбаден", известный поставщик печного оборудования для лагерей смерти. В 1941 году Топф писал Гиммлеру: "В кремационных двойных муфельных печах "Топф", работающих на коксе, в течение примерно 10 часов может быть произведена кремация 30-35 трупов. Упомянутое число трупов может сжигаться, не вызывая перегрузки печи. Не беда, если по условиям производства кремация будет производиться днем и ночью".

"По условиям производства" кремация производилась действительно круглосуточно. Сколько миллионов людей прошло через двойные муфельные печи? Пепел этих людей до сих пор не дает нам покоя, а господин Топф и его сыновья живы, и все западногерманские крематории пользуются их печами, теперь уже "для нужд мирного времени". И опять я слышу знакомое: "Ну, чего вы хотите от Топфа? Разве он отвечает за своих заказчиков? Сам он человек в высшей степени порядочный..."

Нет, на процессе в Иерусалиме Эйхман отнюдь не оригинален в своей защитительной тактике. Это "стиль" Кальтенбруннера, "стиль" Риббентропа и Юлиуса Штрейхера, которые пытались заморочить голову нюрнбергским судьям бесконечным уточнением "рамок" своей деятельности; это бессовестная "тактика", выработанная "порядочными людьми" в Западной Германии, которые, говоря о прошлом, готовы признать себя кем угодно - слепцами, глупцами, солдафонами, бюрократами, но только не тем, кем они были на самом деле, и прежде всего убийцами...

На суде Эйхман сказал о себе: "Я - бюрократ". Он представил заметки, сделанные им в ходе процесса, скрупулезные и подробные исследования: "Принципы отдачи приказов ведомствами и должностными лицами", "Система подчинения в органах полиции безопасности". Одна из заметок озаглавлена на манер старинных трактатов, торжественно и многословно: "Размышления о служебных инстанциях, принимавших участие в окончательном решении еврейского вопроса, плюс дополнительный план с некоторыми пояснениями". Перед Эйхманом лежит тетрадь, на которой написано: "Мелкие заблуждения. В целях предосторожности от оглашения пока воздержаться". Можно представить себе, какие там заготовлены козыри! Перечень неправильных наименований отделов, неточности в обозначении должностей, ошибки в датах.

Убийца миллионов оказался унылым чиновником, "бухгалтером смерти", а его еще сравнивали с Торквемадой, с Борджа, с Лойолой! Но что Лойола, что Чезаре Борджа, что Торквемада перед этим убийцей с арифмометром и папкой деловых бумаг, который никогда не убивал "по вдохновению", а в строгом соответствии с планом и "специальным законодательством"!

Эйхмана спросили об его участии в конференции "Ванзее".

В январе 1942 года в Берлине, на берегу озера Гроссер-Ванзее, собрались высокопоставленные нацистские чиновники - представители партийной и имперской канцелярий, министерств, гестапо, управлений "по четырехлетнему плану" и "по делам расы и поселений". Никто из присутствующих не считал себя убийцей - это были ответственные руководители, и вся атмосфера конференции напоминала о том, что здесь происходит нечто деловое и чрезвычайно значительное. Был составлен протокол, снабженный грифом - "секретный документ государственной важности", и каждое из этих четырех слов, взятое в отдельности, наполняло сердца присутствующих трепетом, подымало на некий, всем прочим людям недоступный уровень, связывало особой порукой.