Поднявшись к себе, Тила опустилась на постель. Она слышала разговор газетчиков, стоявших на улице, под ее окном.

— Это отвратительно! Порядочную женщину случившееся привело бы в ужас, — сказал Эванс, репортер из Атланты.

— История свидетельствует о том, что дамы подпадают под влияние своих похитителей, — заметил другой.

— Господа! — вмешался Томпсон. — Вы забываете, что речь идет о Маккензи, метисе, единокровном брате одного из самых влиятельных людей штата. Эти братья пользуются большим уважением; они часто выступали посредниками на переговорах во время этой ужасной войны.

— Томпсон, уж не симпатизируете ли и вы индейцам? — Тила узнала злобный голос Эванса.

— Друзья мои, я видел и добро и зло с обеих враждующих сторон. Ну-ка скажите мне, сэр, неужели, по-вашему, предпочтительнее найти юную мисс Уоррен мертвой, то есть обнаружить труп порядочной женщины? Ей спасли жизнь, вот и все. Именно об этом я и собираюсь написать.

— Да, но майор Уоррен придерживается другого мнения. По слухам, этот метис Маккензи силен, как черт. Уоррен считает, что его дочь увлеклась им. Может, он и в самом деле уничтожил солдат, а юная леди пообещала ему утехи, если он пощадит ее! — разглагольствовал Эванс. И вдруг Тила услышала хрип. Потом прозвучал властный голос Джаррета:

— Позвольте заметить, сэр. Если вы намерены говорить о моем брате в таком оскорбительном духе, советую вам держаться подальше от моего дома. Иначе я продемонстрирую вам, как ведет себя дикарь. Вот тогда вы сможете заклеймить это позором в своих статьях!

— Мистер Маккензи, мне больно… — хрипел Эванс.

— Не сомневаюсь. Убирайтесь отсюда, пока я не убил вас! Дверь захлопнулась. Послышались торопливые шаги. Потом наступила благословенная тишина. Крайне удрученная, девушка недоумевала, почему чувствует себя такой измотанной. Ведь она крепко спала предыдущей ночью.

Услышав стук в дверь, Тила села и поправила прическу.

— Войдите!

Тара принесла чайный поднос и поставила его на столик у окна.

— Ты говорила очень хорошо.

Тила вздохнула.

— Я слышала разговор газетчиков под окном. Мои слова прозвучали впустую. У них предвзятое мнение.

— Нет, ты говорила очень хорошо. — Тара налила чай. — И прекрасно держалась. А вот Джаррет не совладал с собой. Но это не важно. Его и так уже обвинили во всевозможных грехах. Иди сюда. Ты должна поесть.

— Ах, Тара, спасибо, но я совсем не голодна. Тара озабоченно взглянула на девушку:

— Ты похудела, Тила.

— Разве?

— Прошу тебя, поешь.

— Но…

— Ах ты, глупышка! Тебе нужно родить здорового ребенка.

Тила подскочила от изумления:

— Что?!

— Даже самые рассеянные люди вскоре заметят это. Неужели ты не догадываешься, что с тобой?

О Господи, она и не подумала об этом! Но почему? Тила была постоянно занята. Мужчины болели и умирали. Ей приходилось помогать им. Лежа без сна в форте Деливеренс, она молилась о том, чтобы не пришло известие о гибели Джеймса Маккензи, Бегущего Медведя. О том, чтобы не увидеть его, изуродованного и умирающего, на операционном столе. А потом…

— Тила? — Голос Тары донесся до нее словно издалека.

Потом потрясенную девушку окутала благословенная тьма.

Странное бездействие установилось в стане Оцеолы в ожидании назначенной встречи. Джеймс все больше и больше тревожился за вождя. Иногда тот выглядел здоровым и бодрым, но временами бледнел и заметно дрожал. В эти моменты Оцеола любил вспоминать о детстве, о своей жизни, казалось, проведенной им в сплошных сражениях.

— Они думают, будто я вел войну против их народа, — как-то сказал Оцеола. — Белые считают, что я хотел убить их всех, как они стремились очистить эту землю от нас. Они заблуждаются. Я сражался и убивал только во имя того, чтобы нас оставили жить в мире на этой прекрасной земле. Я знаю, что пишут газеты белых. Знаю, в больших городах есть люди, уверенные, что эту войну ведут против народа, от которого следует очистить эту землю. Другие считают, что у белых больше прав на полуостров, чем у нас, поскольку мы, семинолы, обосновались здесь недавно. Да, я из племени крик, и многие мои братья называются криками. Но мы приходили сюда на протяжении более ста лет. Мы пролили здесь свою кровь; ею пропитана эта земля. Я всегда боролся только за то, чтобы остаться здесь, за наше право на землю. Пролитая нами кровь сделала ее нашей. Многих соплеменников твоего отца я называю своими друзьями. Среди них юный Джон Грэхем, твой брат, другие военные. Если бы только они, заключив соглашение, выполнили его!

Джеймс молча смотрел на огонь. Оцеола улыбнулся:

— Сколько утверждали, что я не способен соблюдать договор. Что я даю обещания, прихожу за едой и товарами, а потом снова убегаю. Да, порой я поступал так, ибо не мог смотреть, как голодают мои дети.

— Эти переговоры внушают мне дурное предчувствие, — сказал Джеймс.

— Почему?

— Не знаю. Просто чувствую, как приближающиеся шаги, как запах ветра. Я боюсь за тебя. Оцеола помолчал.

— Переговоры состоятся. Я готов ко всему.

И этот день пришел. Оцеола, Коа Хаджо и другие оделись со всей подобающей случаю пышностью.

Военные направились к индейцам. На поляне недалеко от форта Пейтон воины Оцеолы подняли над лагерем огромный белый флаг.

Не желая демонстрировать свою кровную связь ни с индейцами, ни с белыми, Джеймс надел свои обычные темные штаны, рубаху и обвязал голову полоской красной ткани, чтобы волосы не падали на глаза.

Он шел к Оцеоле, когда услышал птичий крик. Джеймс не ожидал его, но ответил таким же криком. Джаррет, появившись из-за кустов, поманил к себе брата: