Эрнандес, не ожидавший таких слов от Голубой Змеи, сделал едва заметное движение, и солдаты шагнули вперед.

Ловушка захлопнулась.

Теперь это поняли и индейские воины. Они были вооружены, но не успели бы выстрелить: их смяли бы, как кукурузу осенью.

Джеймс посмотрел на Оцеолу. Тот с непроницаемым лицом слушал Эрнандеса. Все случилось так, как сказал Джаррет. Они должны пройти семь миль до Сент-Августина. С ними обещали хорошо обращаться. Никто из них не пострадает Оцеоле и еще двоим привели лошадей. Джеймс не двинулся с места, пока к нему не подъехал Эрнандес.

— Это предательство, — бросил Джеймс.

— Такова необходимость.

— Вы схватили легендарного вождя, ожидавшего вас под белым флагом перемирия.

— Мне очень жаль, — устало отозвался Эрнандес. — Я ничего не могу объяснить вам, Джеймс. Меня самого тошнит от того, что мы сделали. Однако Джесэп решил, что у него нет выбора. Он считает, что, задержав Оцеолу, прекратит войну.

— Он не остановит войну, а создаст образ мученика.

— Да простит меня Господь! Я молюсь лишь о том, чтобы кровопролитие прекратилось хоть на некоторое время. Повторяю, Джеймс: мне нет оправдания. Но я готов дать вам шанс уйти в лес.

Джеймс покачал головой;

— Спасибо за предложение и дружбу, но сейчас я должен быть с Оцеолой.

— Но…

— Мне грозит виселица?

— Нет. Вас лишь могут назвать предателем.

— Меня называли еще и хуже. Еще раз спасибо, но мне придется пройти это до конца.

— Я позабочусь о том, чтобы солдаты нашли вашего коня…

— Хорошо, однако я пойду пешком.

Они направились к форту. Джеймс подумал, что армии повезло с уловом. Оцеола, Коа Хаджо, семьдесят с лишним воинов, шесть женщин и несколько негров индейского происхождения. Кто-то наверняка уже скачет во весь опор к Джесэпу с сообщением, что его предательство увенчалось успехом.

Джеймс почти ни о чем не думал, пока шел к форту. Быстрая ходьба доставляла ему удовольствие, освобождая душу и тело от напряжения и ярости.

Их встретил ликующий город. Люди, выстроившись вдоль улиц, смотрели, как солдаты ведут захваченных в плен дикарей. Мужчины и женщины кричали, смеялись, издевались над пленными, показывали на них пальцами. Джеймс шел опустив глаза.

Он слышал шепот:

— Боже, да ведь это полукровка Маккензи!

— Совсем превратился в дикаря! Кровь в конце концов берет свое, как брат ни рядил его в белые сорочки с кружевом.

— Он был гвоздем сезона…

— Ни одна приличная дама не подпустит к нему свою дочь! Даже если он богат, как Мидас!

— Богат?

— Ему принадлежит половина земель Маккензи.

— Но он же дикарь… такой красавец и все же дикарь…

Слова не имели значения. Джеймс слышал их и раньше. Он шел с пленниками по собственной воле, ибо желал разделить участь своего народа и сделать все, что в его силах. Ни пристальные взгляды, ни злобные слова не причиняли ему боли. Он высоко поднял голову и устремил взгляд вперед.

Но вдруг…

Джеймс увидел ее. Тила стояла у дороги в голубом цветастом будничном платье, царственно-прекрасная. Огненно-рыжие волосы были собраны в пышный узел на затылке.

Вцепившись в руку Джона Харрингтона, Тила провожала глазами нескончаемый поток индейцев и солдат.

Что-то в ней изменилось. Конечно. Последний раз он видел Тилу в роще — обнаженной, с распущенными волосами, свободную и непокорную. Тогда они были равны. Теперь — нет.

Белая девушка и полукровка Маккензи, к которому ни одна приличная дама и близко не подойдет. Горечь обжигала его даже в тот момент, когда он гордился тем, что унаследовал от своих краснокожих предков, — честью и свободолюбием, такими же неотъемлемыми чертами его народа, как преследующие этот народ голод, горе и болезни.

Но Тила одна из них. Ей не понять его. Однако дело не только в этом. Она действительно изменилась. Взглянула на Джеймса с жалостью и отвернулась. Он не выносил жалости. Но почему девушка отвернулась? От стыда? Она так цепко держалась за руку Харрингтона…

Да, Тила изменилась. В ней появилось что-то новое. И это не связано ни с тем, как она смотрела на него, ни с жалостью, ни со стыдом.

Джеймс заметил что-то почти неуловимое в ее облике И все перевернулось в его душе. Он напрягся, точно пружина. Самые разноречивые чувства захлестнули Джеймса: горечь, сомнения, страх, зависть, ревность…

Он смотрел, как Тила стоит рядом с Харрингтоном, и не мог отвести взгляд.

«Господи! — говорил он себе. — Разве не я сам велел ей выйти замуж за Харрингтона? Разве не я постоянно отталкивал эту девушку?»

Но это звучало неубедительно. Ему страстно хотелось прорвать оцепление, броситься к Тиле, схватить ее, встряхнуть. Да, пусть все увидят, какой он дикарь!

У нее будет ребенок, и зачала она его не несколько недель назад! Тила, наверное, знала об этом еще тогда, в лесу, но не сказала ни слова. Не сказала ему…