– Привык.

– Привычка, говорит мой начальник, сестра дисциплины. Давно на пенсии?

– Третий год.

– Где же работали, если не секрет?

– Слушайте, вы! - вспылил Квач. - В светскую беседу играете? На трикотажной фабрике работал. Кладовщиком. Раз пришли за мной, то, наверно, всю биографию назубок выучили. Или милиция хватает, и фамилии не спрашивает?

– Спрашивает, Виталий Гаврилович, будьте уверены. А что, в вашей биографии есть какая-нибудь червоточинка?

– Нет, так пришьете. Имею я право, наконец, узнать, в чем меня обвиняют?

Панин укоризненно покачал головой.

– Невежливо с вашей стороны. Я бы сказал, нагло. А обвинение вам будет предъявлено. Закон разрешает нам делать это немного позднее.

Квач украдкой следил за Ремезом, который протыкал спицей землю в ящике с фикусом.

– Прошу понятых подойти ко мне! - вдруг сказал Ремез. Осторожно разгреб пальцами землю, достал из ящика завернутый в тряпку предмет. - Кастет, Олекса Николаевич!

"Вот чем ты убил Полякова и чуть не отправил на тот свет Ванжу!" хотелось крикнуть Панину. В глазах от гнева поплыли черные круги, словно издалека услышал собственный голос:

– Выходит, оружие у вас все-таки есть.

– Какое же это оружие? - Квач хмыкнул. - Так, кусок железа. Хулиганы дрались на улице, подобрал.

– И зарыли под фикусом?

– Не в серебряную же шкатулку его...

Ремез вынул из кармана лупу.

– В углублениях частицы вещества рыжего цвета... В частицах высохшие волоски. Плохо мыли, гражданин Квач!

– Пиши протокол изъятия, Георгий Степанович, и сегодня же на экспертизу, - сказал Котов. - Задержанный, вспомните, когда вы зарыли кастет?

– Не помню точно. Давно. Кажется, прошлой осенью.

– Зачем?

– Просто так. Мало ли чего?

Обыск длился второй час. Во взглядах, которыми обменивались сотрудники милиции, появилось беспокойство. Котов спустился с чердака весь в паутине, жестом показал Панину: пусто. Гринько как раз закончил осмотр книжного шкафа, постоял перед ним в раздумье и закрыл застекленные дверцы. Панину показалось, что Квач облегченно вздохнул. "Показалось или на самом деле от сердца отлегло у хозяина?" - подумал он.

– Библиотека у вас симпатичная, - сказал капитан.

– Зимними вечерами одинокому человеку единственное развлечение. - Квач избегал взгляда. - В молодости не хватало времени, так хоть теперь.

Панин не спеша, словно от нечего делать, приблизился к шкафу. Пальцы забегали по корешкам книг и вдруг замерли.

– Байрон, старинное издание, - сказал он, доставая с полки книгу. - На века писалось, на века издавалось. Этому переплету износа нет, да и бумага такой теперь и со свечкой не найдешь. А только испортили вы книжечку, Виталий Гаврилович, не проявили уважения к классику.

– Тихо, дядя! - Гринько тяжелой рукой прижал рванувшегося Квача к стулу.

Панин раскрыл твердый переплет. В вырезанном в листах углублении лежал пистолет.

– Ой! - Женщина испуганно спряталась за спину бородатого понятого.

– Пистолет системы Токарева, образца 1942 года, - сказал Панин. - Его вы тоже забрали у хулиганов? Что молчите? Язык отнялся?

– С войны остался. Память.

– Воевали? В каких войсках?

– Там все написано, - Квач кивнул на стопку документов, сложенных Ремезом на столе.

– Симпатичное гнездышко вы ему устроили. Так сказать, в лоне поэзии. Не вспомните, когда пользовались в последний раз?

– Говорю же - с войны!

– А дуло до сих пор порохом пахнет. Удивительно!

Неожиданно заговорил бородатый понятой. Он растерянно бросал взгляды по очереди на всех собравшихся в комнате.

– Как же это... Мы же с ним... соседи. Принимал его за честного человека, и вот Маша... тоже, известно. А кто же он такой на самом деле?

– Следствие выяснит, - сказал Панин. - Вы не волнуйтесь, гражданин. Подпишите протокол - и свободны.

Гринько прислушался.

– Волнуется пес. Что будем с ним делать?

– Кинологи возьмут?

– Вряд ли.

– Может, я? - Бородатый несмело взглянул на Квача. - Собачка славная.

– Не возражаете? - спросил Панин.

Квач равнодушно махнул рукой. Казалось, им овладела апатия. Прежде чем подписать протокол обыска, он долго и старательно протирал пенсне, а подписал не читая. Со двора долетало жалобное повизгиванье.

– Цербер... И надо же было так оскорбить пса! - проворчал Гринько.