Мне казалось, что на моем лице, уткнувшемся в холодильник, нарастает ледяная маска. Сейчас ей меня жалко. Что ж, я-то могла бы сказать ей: «Не жалей меня, мама, пожалей себя. Ведь тебя все ненавидят. Даже папа предпочитает тебе Ванду».

Конечно, я ничего подобного не скажу. Но уже от одной этой мысли мне стало легче. Я выпрямилась и спокойно сказала:

— Со мной все в порядке, мама, правда.

— Какие у тебя планы на сегодня, дорогая? — спросила она, сев на кухонный стул и скрестив свои длинные, элегантные, загорелые и гладкие ноги. Она носит шелковое ночное белье и неглиже необычной расцветки, темно-синие с розовым кружевом или кофейного цвета с оранжевой кружевной отделкой. Мне нравились ее ночные наряды. Раньше я любила пробраться в мамину спальню и обряжаться в эти мягкие шелка, представляя себя принцессой.

Теперь я ни за что не прикоснулась бы к маминым вещам. Гм… Они мне все равно и не пришлись бы впору.

Мама всегда настаивает, чтобы у меня были планы. Она просто не может допустить, чтобы я провела день свободно, делая только то, что мне хочется. У нее есть деловой дневник, куда она записывает все, что нужно сделать. Ей хотелось бы, чтобы каждые полчаса моего дня были заполнены.

Я передернула плечами и пробормотала что-то о домашнем задании.

— О, моя дорогая, ты — и домашнее задание! — воскликнула она так, словно это была моя собственная эксцентрическая выдумка.

Она — единственная мать в нашем классе, которую вообще не волнует успеваемость ее дочери. Кажется, она даже немного растерялась, когда выяснилось, что у меня самые высокие оценки.

— А еще я хочу почитать эту новую книгу об Анне Франк.

— Я понимаю, история Анны Франк действительно впечатляет, Индия, но не кажется ли тебе, что это несколько ненормальное пристрастие?

— Нет, я считаю, что это абсолютно нормально. Она моя героиня, моя вдохновительница.

Мама издала короткий смешок. Она смеялась надо мной. Я старалась думать об инее в холодильнике, но ничего не помогло: мое лицо стало свекольного цвета.

— Ну хорошо, пойду переоденусь для бега, — сказала мама, проглотив последнюю порцию своей лимонной кашицы. И добавила, чуть склонив голову набок: — Не думаю, чтобы тебе захотелось присоединиться ко мне.

Я раздвинула губы в ухмылке, доводя до ее сведения, что понимаю шутки.

— Может быть, пройдемся вместе по магазинам, когда я вернусь? — спросила мама.

Я думаю, она прочитала какую-нибудь статью о мамах, сделавших большую карьеру, которые уделяют часть своего «драгоценного времени» для общения с дочерьми. Но я ненавижу, просто терпеть не могу заниматься покупками вместе с мамой. Да, я люблю заниматься шопингом, если это шопинг по-моему. Мы с Вандой идем в «Вулворс» или в «Уилкинсон», где все очень красиво и дешево, и принимаемся за обычную нашу игру, разглядывая всевозможные товары, которые мы можем купить на пять фунтов. Я люблю выбирать девичьи блокноты с розовыми ярлычками, куколок, гелевые ручки, чудесные со сладким запахом духи, мягкие игрушки-зверюшки и необозримое море конфет. Потом мы идем в «Макдоналдс», и я съедаю там ванильное мороженое, а если уничтожаю его слишком быстро, то покупаю еще один стаканчик. А иной раз и еще один, когда Ванда в хорошем настроении. Жаль только, что у нее уже тысячу лет не было хорошего настроения.

А что, если мне поговорить с ней? Может, удастся как-то ее утешить — ведь, похоже, она так несчастна из-за этой истории с папой.

Это я несчастна, когда думаю о ней и о папе. Если бы я его не любила, то, наверно, возненавидела бы — как ненавижу маму.

Ох нет, на самом деле я вовсе ее не ненавижу.

Нет, ненавижу.

Но вот когда мы вместе идем за покупками, тут я определенно ее ненавижу. Нам почти всегда приходится посещать магазины, где продаются коллекции Мойи Аптон. Это у нее вроде тайного контроля. Девушки-продавщицы обычно догадываются, кто она, и начинают возбужденно шушукаться. Зачастую в магазине оказывается какая-нибудь богатая мамаша со своей ужасной, «миленькой», тщедушной дочерью, примеряющей последнюю модель Мойи Аптон; их представляют моей маме, и начинается страшный галдеж и писк. Иногда они уговаривают ее сделать глупейшую вещь на свете, например подписаться на ее же лейбле. Они бурно восхищаются моей мамой и при этом то и дело поглядывают на меня, словно никак не могут поверить, что у нее может быть такая дочь.

Иногда я хотела бы быть сиротой.

Мама вернулась на кухню в своем изящном спортивном костюме. Она помахала мне рукой с наманикюренными пальчиками и выбежала через заднюю дверь. Она похожа была на прилизанную стройную крыску, с аккуратно подбритыми усиками и блестящими глазами-бусинками. Знаю, на комплимент это не похоже. Но если бы меня втиснули в ее серый спортивный костюм, на ум мне пришло бы — нет, притопало бы — совсем другое животное. Ужасно сравнивать собственную мать с грызуном, но еще ужаснее знать, что она видит в тебе слона. И не только она. Множество людей, взглянув на меня, непременно скажут что-нибудь насчет толстокожих млекопитающих.

Пожалуй, это не так уж и обидно. Слоны умные животные. Говорят, у них необыкновенная память. Не хочу хвастать, но у меня память феноменальная. Я могу уже наизусть читать целые страницы из «Дневника» Анны.

Я дам его почитать Дарлинг, уверена, она тоже его полюбит. Управляясь со вторым скромным завтраком, я снова перечитала самые любимые места. (В глубине буфета я обнаружила Вандины запасы — куски сладкого пирога. Последнее время у нее почему-то пропал аппетит, но мой-то всегда при мне.) Потом записала еще кусочек в свой дневник. Ванда к этому времени уже встала и вошла, зевая и вздыхая.

— Что случилось, Ванда?

Она посмотрела на меня, передернула плечами и откинула с лица свои длинные мокрые волосы, окропив плечи мелким дождиком.

— Это из-за папы?

Она вскочила как ужаленная.

— Нет! О чем ты? А что это ты ешь — мой сладкий пирог? Сейчас же прекрати, толстушка! И при чем тут твой папа? С чего бы мне горевать из-за твоего папы?

Все ясно: определенно тут что-то связано с папой.

Она медленно выплыла из кухни, сказав, что идет сушить волосы. Я слышала, как она прошлепала наверх пошептаться с папой.