– А я сяду в кабриолет! И поеду по Пикадилли! Я поеду по Пикадилли! Чтоб меня там не раздавилли!

– Назад!
– приказал ему стоявший у двери пилотской кабины араб.

– Братан!
– заорал инженер.
– Мне в туалет. Пусти, а то облюю!

– Назад!
– повторил араб, направляя ствол автомата в грудь инженера.

– Сядьте, Фалин!
– брезгливо посоветовал Ермаков.
– Убьют.

Инженер пьяно качнулся в сторону араба и как бы обнял его в судорожных поисках опоры. Араб почему-то вытаращил глаза и сполз по стене на пол. Инженер заботливо поправил его, потом повернулся к Ермакову и спросил совершенно трезвым голосом:

– С чего вы взяли, что я Фалин? Моя фамилия Пастухов.

Брать у араба "узи" я не стал. Это могло спровоцировать остальных на пальбу. И я мог бы не успеть всем ответить. Поэтому я придал этому смуглому красавцу вид утомленного жизнью человека, который присел у стеночки отдохнуть, и направился в гости к пилотам, стараясь не выходить из образа.

Бутылка водки, вылитая на меня в ремзоне, еще не успела выдохнуться, она поддерживала мой имидж, но я счел необходимым подкрепить его вокальными упражнениями.

Из чего у постороннего зрителя складывается образ пьяного? Ну, известно.

Правда, моя Настена однажды нашла более яркое определение. Она сказала: "А там стоит дяденька. Он писяет, а изо рта у него идет суп".

Но не мог же я копировать дяденьку - в данной ситуации это было бы перебором. Поэтому я ограничился песнями звезд современной эстрады.

С Вайкуле у меня не заладилось, все слова вылетели из головы, кроме некоторых. Поэтому я сменил репертуар и заголосил:

– Ой, мама, шика дам, шика дам!

Других слов я не знал, но эти можно было повторять сто пятьдесят три раза, как это делают сейчас все артисты.

В дверном проеме пилотской кабины стоял маленький араб с жирным затылком и черными блестящими волосами. В руке у него, как я заметил, заглянув через его плечо, был симпатичный австрийский "глок" в пластмассовом исполнении, очень удобном, когда тебе нужно пройти через металлоискатели аэропорта или банка.

Араб держал пистолет стволом чуть вверх и напряженно вслушивался в слова предстартовой "молитвы", как сами летуны называют перечень всего, что нужно напоследок проверить.

Обзор из пилотского фонаря был куда обширней, чем из иллюминатора, и я воспользовался этим, чтобы оценить обстановку.

"Руслан" стоял в начале главной взлетно-посадочной полосы, подрагивал, сдерживаемый тормозами. Из-под его высокого носа стремительно уходила вперед космическая бетонка взлетной полосы, соразмерная разве только с такими машинами, как "Руслан" или "Мрия". Далеко сбоку суетились маленькие фигурки людей, а по второй полосе, параллельной главной, шпарил аэродромный "пазик", будто бы набирал взлетную скорость.

И было еще кое-что новое в привычном для глаза аэродромном пейзаже. С севера, откуда мы всего несколько дней назад свалились на этот обыкновенный аэродром, показались два десантных Ми-17. Целью их был явно "Руслан". Они брали его в огиб. И еще на подлете из люков посыпались штуртросы и на них повисли маленькие черные фигурки.

– Вертолетики?
– пропел я.
– Тросики! А на них десантнички! Какие хорошенькие! Как обезьянки! И куда же это они спешат?

Араб круто повернулся и приказал, не отводя ствол от затылка командира экипажа:

– На место!
– И тут же - пилотам, переводя пистолет с одного на другого: - Взлетать!

– Не мешайте!
– ответил командир и проговорил в ларингофон: - Я "Руслан". Подтвердите разрешение на взлет.

– Взлет запрещаю!
– ответила вышка.
– "Руслан", взлет запрещаю, как поняли?

Араб сорвал с головы командира переговорник, выкрикнул в микрофон:

– Самолет захвачен! На борту заложники! Немедленно взлет!
– повторил он, вжимая ствол "глока" в висок летчика.

Неприятная ситуация. Сдуру может пальнуть. Придется ждать более подходящего момента.

– Что делать, поехали, - бросил командир второму пилоту.

Махина "Руслана" содрогнулась от рева турбин и сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей заскользила по бетонке.

Тем временем "пазик" выскочил на главную полосу, водитель выпрыгнул из автобуса. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но по пластике крупного матерого тигра я безошибочно узнал Сивопляса.

Он вышел на середину бетонки перед автобусом, остановился, расставил ноги и стал деловито прилаживать на плече что-то до боли знакомое, почти родное.